О Солженицыне

 Помню, как в середине 1970-х я держал в руках, обжигаясь, первый том «Архипелага», данный кем-то из друзей на день или два. Из всех русских книг 20 в. она больше всего похожа на «кусок горячей дымящейся совести» (слова Б. Пастернака, который мечтал именно о такой книге). И мне казалось тогда, что если бы весь народ смог прочитать «Архипелаг», то навсегда стал бы другим и возврат к прошлому был бы невозможен. Я переоценивал значение книг и недооценивал инерцию насилия и рабства в народе. Но книга Солженицына продолжает обжигать и сегодня.

Есть в моем лексиконе такая фраза, который означает высшую степень профессионального доверия: «сесть в чей-то самолет». Размышляя о каком-нибудь человеке, я спрашиваю себя: а сел бы я в построенный им самолет? Неважно, что этот человек делает: пишет стихи, преподает физику, лечит больных, возделывает сад. Вот если бы этими самыми руками, которыми пишут, копают, лепят, был построен самолет, рискнул ли бы я на нем полететь? Ведь малейшая недобросовестность может стоить жизни.

С таким критерием можно подойти и к литературе: кому из писателей, в качестве самолетостроителей, я больше всего доверяю? Первым из писателей-современников приходит имя Солженицына. Нельзя сказать, что я читал его от корки до корки. Но что бы я ни открывал: от «Ивана Денисовича» до торопливой записки в редакцию; от одностраничной «Крохотки» до трехтомного «Гулага»; от обращения к советским вождям до разбора стихов И. Лиснянской и С. Липкина, – каждая строка выведена с тщанием, с таким чувством стилевой ответственности, как будто пишется для Вечного Читателя и Свидетеля. Каждый образ зрительно выстроен, доведен до резкости; каждый оборот – упруг, энергичен, со своей четкой интонацией. Ни одной лишней буковки, ни одного неряшливого словечка, никаких следов поспешной самовлюбленной гениальности. Дескать, «я сотворю, а там пусть меня читают и разбирают». Нет, он за все отвечает сам. И потому это единственный русский писатель нашей эпохи, сумевший создать мгновенно узнаваемую и признанную мировую классику. Малейший привкус халтуры отвращает западного читателя, ему нравятся трудно и добротно сработанные вещи.


Хочу еще привести маленький эпизод, вероятно, проскочивший даже мимо вернейших биографов. Моя знакомая, московский театровед Ирина Вергасова в середине 1990-х годов заболела раком. Пережила все тяжелые чувства и мысли, какие диктуются этой ситуацией. И решила «на авось» позвонить Солженицыну, чтобы узнать, как он справился с этой болезнью, как внутренне ее преодолел. Оставила свой телефон секретарю. На следующий день ей позвонил Солженицын и час разговаривал с ней – человек, который жил во всесметающем ритме, обижал этим друзей и жалел тратить время на разговоры с президентом США. Этот разговор тоже был «самолетом», не разбивающимся, не сколоченным наспех.


Оригинал в Фейсбуке автора.