Нюся шла с сороковин матери...

Все сделала по-людски. Кафе с постным меню, потому что пост. Гости остались довольны, портрет мамин, около которого гвоздики, рюмка и хлеб, грозно смотрел на Нюсю все поминки. Нюсе казалось, что портрет сейчас с упреком скажет: «Позорище, а не девка, вон посадила Маринку с Лилькой, а они ведь не ладят. И колбаса! Колбаса на тарелках какая-то не такая, да и сыру маловато, как украли». А вот сейчас Нюся шла по дороге и бережно несла мать, вернее, ее портрет в большом пакете. Там же лежали остатки пирогов поминальных. Мать умудрилась и после смерти все держать под контролем. Мать ее скончалась так, как и мечтала всю жизнь: легла вечером спать вымытая с головой, а утром и не проснулась.

Нюся шла и думала, что теперь начнётся какая-то другая жизнь. Неизвестно, будет она лучше или хуже, но однозначно она будет другая. Вообще, конечно, странно быть Нюсей, когда тебе тридцать семь лет. В тридцать семь можно быть Аней или Анной или Анной Петровной, но она была Нюсей. Так ее называла мама, и она к этому привыкла и представлялась всем Нюсей. Хотя кому ей было представляться, особо-то и некому. В офис не ходила, сидела дома и подшивала людям штаны да юбки. Однажды видела, как в телефоне клиентки была записана как «Нюся 200 рублей». Смутилась, конечно, а потом, когда одна осталась, расхохоталась, потому что именно так и есть «Нюся 200 рублей». Что юбку подшить, что брюки укоротить, что наволочку под подушку исправить — все двести рублей.

Нет, по юности хотелось быть и Анечкой и Анной, дизайнером одежды быть хотелось. Вечно в тетрадях рисовала платья всякие, но мама сказала: «Не по Сеньке шапка. Ишь что удумала, дизайнер хренов. С куриным мозгом твоим в ПТУ иди, всегда при копейке будешь». Нюся плакала весь вечер. Всю ночь ей снилось, как она душит мать, а мать уворачивается и убивает Нюсю. Анна утром, наверное бы, топнула ногой и добилась, чего хотела, но она была Нюся, а Нюси так не делают, не перечат единственной матери, которая жизнь на неё положила. Анна бы, наверное, засмеялась и сказала: «Мам, какую жизнь? Я тебя интересовать-то начала, когда отец, не выдержав скандалов, ушёл и бабуля померла. Ты просто мам поняла, что тиранить тебе больше некого, вот и взялась за восьмилетнюю меня», а Нюся опустила глаза и сделала как велели, потому что и, правда же, жизнь мать ей подарила.

С мужчинами тоже не сложилось. Нет, появлялись какие-то периодически, но маме все не нравились как один, а мать слушать надо, у мамы опыт. «Ничего, не всем надобно замуж ходить. Живи, Нюся, так. Я вот живу для тебя и довольна, а ты, коль для себя не хочешь, живи для меня, из уважения. Да и не красавица ты, чтобы приличный нашёлся. Ни кожи ни рожи, а все туда же попой своей вилять!», — сказала мама после очередной Нюсиной попытки устроить собственную жизнь. Анна бы, наверное, спросила: «Мам? А у тебя какой опыт-то? Как папа ушёл, больше мужчин в нашем доме не было», а Нюся поверила, потому что маме не резон врать, мать ведь единственный человек, кто ей добра желает...

Так и жили. Сериалы на России вечером, дача кверху попой летом и театр иногда вдвоём на водевиль. Мама только водевили и уважала. Нюся пыталась было говорить, что эти поющие белые панталоны совсем не ее, но быстро поняла, что дело не в панталонах, а в том, что ей папенькина кровь деревенская досталась, поэтому искусства ей не понять.

Годам к тридцати Нюся попыталась побунтовать, но сразу после робких бунтов мама падала в обморок, и Нюся вызывала скорую. Врач что-то колол маме, а потом говорил Нюсе: «Вы бабушку свою не нервируйте. У неё возраст и гипертония и сахарный диабет».
«Это мама», — тихо говорила Нюся, а иногда и не говорила. Пусть думают, что бабушка, мама ее поздно родила и по возрасту вполне годилась в бабушки. Мама так и говорила: «Тем, что жизнь тебе дала, ты мое здоровье и отняла в утробушке. Девять месяцев, что тебя гадину носила, мутило меня во все стороны. То понос, то рвота, это я так здоровье и растеряла».

Так и жили, как две бобылки. И вот бобылка осталась одна. Можно было жить как хочешь. Можно было, наконец-то, покраситься в пошлую блондинку и уехать на море, можно было сделать татуировку. Можно было все что угодно, но было поздно, Нюся уже ничего не хотела. Вернее нет, она хотела срочно дать жизнь Девочке. Родить от кого угодно, кобель не важен. Родить и жить вдвоём, посвятить ей жизнь. Назвать, например, Натальей, а звать Таточкой. В театры с ней ходить. Например, на водевиль. Водевиль — это так прекрасно.

И вдруг от этих мыслей Нюсе стало страшно. Нюся поняла, что мать то жива. Никуда мать не делась, в ней, в Нюсе, сидит, вон даже думает за неё. А хоронила-то, наверное, Нюсю. А и не жалко, туда ей дуре никчемной и дорога. А вот мать опять жива, как и в том сне, много лет назад, когда Нюся ее душила.
«Страшно-то как. Как лошадки по кругу. Надо довести дело до конца», — подумала Нюся и, выставив перед собой как щит пакет с портретом, шагнула на проезжую часть. Лязг тормозов. Голоса.

«Господи откуда она взялась-то! Не было ее секунду назад. В скорую звоните. Дышит ещё», — голос кого-то.
«Девушка. Девушка, вы живы? Девушка, я не хотел? Как тебя зовут», — лицо усатого мужчины прямо перед ее лицом.
«Анна, я Анна», — прохрипела как могла и подумала: «Матери больше точно нет. А Анна хоть и секунду но жила».

Оригинал в Facebook автора.