С наступлением весны все вокруг стали много и разнообразно ревновать друг друга

Почему я, собственно, задумалась о ревности. Потому что в Праге зацвел миндаль. А миндаль — это весна. И с наступлением весны все вокруг меня ожили и стали много и разнообразно ревновать друг друга. Любовниц к мужьям, детей к друзьям, друзей к общим воспоминаниям и так далее.

И я вспомнила, что уравнение ревности всегда состоит из трех компонентов:
— того, насколько мы зависим от объекта. От кого не зависим, кто на периферии нашего внимания, того не будем и ревновать, максимум испытаем легкий укол, как от случайного камешка под ногой.
— того, сколько сил мы в объект вложили. Чем больше вложили — тем больше у нас внутренних, бессознательных оснований считать его чем-то вроде продолжения себя. Нашей собственностью, которой можно сказать — так, стой, куда пошла?
— и вот этого горького изумления от того, что отняли что-то наше. Что нам предпочли другого, что кто-то оказался лучше нас. Пусть только в фантазиях. В конце концов, вся ревность разворачивается в поле фантазий.

Ревность переживается мозгом, как сигнал физической боли. Как если бы нас действительно резали, жгли и пытали. Это правда больно.
И можно мучительно ревновать к кому-то.
А можно к чему-то.
Ревновать человека ко времени и месту.
Ревновать любимого к городу, по которому он ходил и в котором жил без тебя.
Ревновать ребенка к его будущему, в котором тебе места нет — ох, оно есть, конечно, какое-то место, но уже не того главного человека, чью руку не могут отпустить, кого ищут глазами, кого слушают открыв рот.

Ревновать любимый город к человеку, который небрежно роняет «да я там был, как-то не зашло» — и сразу хочется вытащить у него из головы свои родные улицы, вместе с трамвайными путями, мартовским солнцем и сугробами вдоль дорог.

Да что там, книгу можно ревновать — когда кто-то по-хозяйски цитирует из нее слова, а они внутри тебя звучат, между прочим, много лет, ты повторял себе их в дни невзгод.

Удивительно, но можно ревновать даже к самому себе. Когда, например, мама, с нежностью вглядываясь в прошлое, рассказывает о том двухлетнем малыше, которым когда-то были мы, о той девочке в желтом полосатом платье, которая испугалась лошадки, вдруг понимаешь, что ревнуешь.

Потому что мама сейчас не с нами, она там, в том летнем дне, с девочкой, которую любила и потом потеряла, потому что девочка выросла, и мы сидим тут, как будто чужие в этой их любви на двоих, и ведь не скажешь этой девочке — отдай мою маму обратно.
Она все еще мне нужна.

Оригинал в Facebook автора.