9 мая 1945 года

Тем утром проснулась от радости, что-то извне сквозь сон... бабушка, её лицо сияет: «Война кончилась!»...

34609 мая 2018
9 мая 1945 года

Как долго ждали, до этого всю жизнь была война и это ожидание; всё, что не так, как должно быть, как хотелось бы, - всё потому, что война. «Вот когда война кончится»... иногда казалось - говорят так, не веря, что это будет, потом стало ясно, что верят, но - когда? Кончится, но ещё не завтра, надо ещё немного подождать... И вот - СЕГОДНЯ!

Лет семь спустя, когда я вмешалась в разговор о дне победы, бабушка усомнилась в том, что я действительно всё помню с такими подробностями: «Наверное, ты говоришь о праздновании годовщины, не могла же ты в неполных пять лет запомнить так весь день с утра до вечера», но проверка с помощью подробностей, о которых мне никто не мог рассказать, убедила и её в том, что действительно помню тот самый первый День Победы; теперь-то подробности забылись, но незабываема переполненность счастьем - как воздушный шарик, и все, все до одного сегодня такие, все лица светятся... и кажется, что так теперь будет всегда.

1

Как долго ждали... Из первых в жизни воспоминаний, по крайней мере такое длинное связное первое - едем с бабушкой в город: сначала в «коробочке» (крытый грузовичoк, возивший до города}, потом трамвайное кольцо у Водников, долго-долго едем трамваем, люди, очень много людей, дома, улицы; пересадка, снова трамвай, и вот мы у Леночки дяди-гениной, она плачет, всхлипывая, у бабушки на плече, а у бабушки лицо строгое, неподвижное... слова «без вести» - «нет, тревожные известия». И потом - не помню сколько спустя - огромная радость: письмо-треугольник. Письма в конвертах с марками - это из до-войны, их несколько пачек в шкатулке у бабушки, перевязанных ленточкой, там есть и открытки, и «до революции», бабушка мне даёт их иногда посмотреть, я их до сих пор помню... Но об этом в другой раз.

Чёрная тарелка, она тоже была всегда, и все замолкали, оставляли свои дела, когда она, похрипев и потрещав, возвещала: «Передаём сообщение Совинформбюро»... Голос всё тот же, но траурное (это слово я знаю давно и рядом слово «похоронка») из него ушло, постепенно уходило и теперь он, тарелкин голос, торжественно-ликующий, такой, что в горле першит от счастья и мурашки...

Так долго ждали... Прослушав тарелку, дедушка передвигал булавки с кусочками цветной бумаги на большой, в полстены, карте, подолгу молча стоял перед нею; потом бабушка показывала: папа — там, на дальнем севере, на самом верху карты, куда я только сидя у дедушки на плечах дотянуться могу, а дядя Гена — вон там, где слева флажок.

И митинги у трёхэтажки - прежде небольшая кучка слушателей расходилась понуро, последнее же время, расходясь, оживлённо разговаривали, улыбались.

Возвращается юлин (моей сколько себя помню подружки) отец, и они переселяются в большую квартиру (в войну жили в трёхэтажке, все в одной комнате, а вторая была забита мебелью, как контейнер, но мы с Юлей протискивались в слегка приоткрытую дверь и прятались под столами, на которых нагромождены стулья, тумбочки, этажерки, комод; а в самом дальнем углу, куда очень трудно пролезть, я обнаружила прислонённую к стене прикрытую тканью картину, и часто, бывая у них, пыталась туда пробраться, чтоб отодвинуть тряпку и посмотреть.

Папа возвращается, и я не могу привыкнуть говорить ему «ты», из меня невышибаемо «Вы», хотя его так радует каждое моё «ты», но, выговорив с трудом разок, в следующий раз забываю. Так и не научилась. И «другой бабушке» тоже только «Вы» досталось, она приехала к нам раньше папы, похоронив «другого дедушку», которого я не помню, хотя он меня маленькую видел, - как же так? - мне трудно поверить, что такое может быть, объясняют: «Это было до войны».

Папу я вижу мало, он уходит рано-рано, когда все ещё спят, пешком в город: он ещё в Гидрометслужбе — приходит поздно, когда я уже сплю, но я знаю, что скоро он будет не служить, а «работать на кафедре», как мама и дедушка, как до войны, и тогда будет дома не только ночами.

Кругом перемещения, переезды: в войну потеснились, чтобы разместить эвакуированных.

2

Сибака, кампус Омского Сельхозинститута, - три кирпичных жилых двухэтажных дома дореволюционной постройки, одна похожая на них трёхэтажка и несколько другого облика - возможно позднее выстроенный - «белый дом», два учебных корпуса - Старый и Новый, инженерный, школа и общежития. Старый корпус почти всю войну занят заводом, ленинградским эвакуированным, там изготовляли, если не ошибаюсь, оптические прицелы; мы находили линзочки в кучах мусора возле корпуса, и можно было прожечь насквозь сухой лист, если поймать солнечный лучик и собрать его в крохотное светлое пятнышко на листе и долго-долго держать линзу, пока пятнышко не почернеет и лист не задымится. О Ленинграде, блокаде, рассказывали страшное. И вот завод возвращается в Ленинград, кто-то приходит прощаться; цеха превращаются в аудитории, я хожу теперь к маме в лабораторию и к дедушке на кафедру, Старый корпус - огромное здание со множеством закоулков, целый мир, туда теперь пускают, самое замечательное в нём - библиотека, окна в «два света»; впрочем, библиотека - из более позднего, не уверена, что уже тогда она была такая. А перед корпусом - ряд великолепных лиственниц, молодая хвоя их в мае очень вкусна.

От Старого корпуса до Красного Пахаря и дороги на Захламино протянулся молодой парк, внизу включающий остатки берёзовой рощи, новые же посадки - в основном быстрорастущий неприхотливый американский клён, в ближайшей к корпусу части - большой цветник с фонтаном, в войну не работавшим, но цветы сажали, и сторожиха с ружьём дежурила, иначе бы их оборвали; всё это на высоком месте над Иртышом (холмом его трудно назвать, слишком пологий, но в плоских наших местах это заметная возвышенность, и Старый корпус виден очень издалека с севера или с северо-запада, с реки или с дорог, хотя большой дороги с той стороны тогда ни одной не было, только грунтовые, и летом за каждой машиной - длинный хвост пыли). Дальше - опытные поля, лесополосы, учхозы, озерко и маленький кирпичный заводик, бараки; по берегу Иртыша - времянки, наскоро построенные домишки, иногда просто землянки, это в войну всё возникло, до того всего несколько домов, изб там было, они выделяются своей добротностью, возвышаясь над хаосом чем попало крытых крыш «Правого берега» - улиц там не было, домишки сбились в беспорядочную кучку. Но севернее крутой берег не застроен до самого Захламино.

Такой она, наша Сибака, была в мае 45-го.

Тот день, девятое мая, был великолепно весенним, сияло солнце, было необыкновенно для этого времени, по-летнему тепло, клёны в парке расцвели, на берёзах проклёвывались листья. На митинг возле Старого корпуса собрались все от мала до велика, люди целовались, обнимались, плакали. В парке играл духовой оркестр. Там был установлен стенд с фотографиями, очень разные они были, эти портреты, большие и маленькие, иногда крохотные, на паспорт, выцветшие, в изломах... Возле толпились люди, подолгу смотрели, тихо переговаривались, отходили, уступая место другим. Подошёл мальчик, которого я не знала (жившие в самой Сибаке знали все друг друга, но кое-кто из сотрудников жил на Красном Пахаре и даже в городе, на Водниках), и все расступились, пропуская его к доске... кто-то тихонько назвал его фамилию, помню, что она связана была со словами «вторая похоронка». У этой доски все примолкали.

В тот день заложена была в парке Аллея Победы - высадили два ряда молодых липок, я помогала дедушке, придерживала стройный саженец.

До позднего вечера в парке было гулянье, музыка, смех, танцевали, и мы, дети, не хотели уходить, когда стемнело, при необычно ярком свете всех фонарей было ещё веселее; потом долго-долго не могла заснуть, прислушиваясь к голосам, звукам вальса, думая о том, какая жизнь теперь начнётся.

А потом было удивительно, что вообще что-то осталось прежним - так же мычат коровы, когда пастух гонит стадо из-за озерка, и прежние песни поют, мотаясь в кузове грузовика, работницы учхоза - «На позицию девушка провожала бойца»... долго-долго со слезою тянут «и пока за тумааанамиии», пока грузовик не удалится настолько, что «виден был паренёк» уже еле слышишь...

Липовые деревца, посаженные в День Победы, принимались плохо — два-три деревца сразу завяли и после каждой зимы были потери, весной липки стояли голенькие, безлиственные, когда всё кругом зеленело; помню, как каждый день бегала смотреть, распустились ли, и пробовала поливать их из бидона, понимая уже тщетность своих усилий, но так хотелось, чтоб ожили, чтоб была и у нас липовая аллея, как в бабушкиных рассказах. Но это позже, а тем летом у нас - радость за радостью: дядя Гена с Леночкой приезжали каждое воскресенье, он и в будни забегал, - с реки, если «его катер» приставал поблизости, иногда в форме речника. Бабушка перетянула абажур - проволочный каркас всю войну валялся в чулане, лампочка висела на шнуре, теперь откуда-то взялся оранжевый шелк с кистями; абажур очерчивает круг тёплого света над столом, где все мы - бабушки, дед, мама, дядя Гена, Леночка, она иногда поёт, у неё колоратура, до войны она пела в оперетке, дядя Гена аккомпанирует на пианино.. впрочем, пианино появилось несколько позже, до того иногда был чей-то аккордеон. На столе самовар, мы с «другой бабушкой» ходим собирать для него шишки к саду Кизюрина, где вдоль забора сосны. Дедушка стал разговорчив, скор на язык, его реплики всех восхищают, смех за столом не умолкает; мне часто не вполне понятны разговоры: так много нового, о чём прежде не говорили и не упоминали, много новых слов. Папа приходит поздно, и когда успевает к чаю - все радуются, и разговоры становятся ещё интереснее. Иногда по выходным все вместе едем на лодке за Иртыш, моё любимое место - в устье речки Замарайки, там растут жёлтые ирисы и живёт в ивах прекрасная птица зимородок, которую увидеть можно не всегда, не каждый раз, а вот стрижей - не счесть. В этих поездках мама и особенно папа редко участвуют: работают и по воскресеньям, но возвращаются не поздно, не как в будни, и помню, как пересекаем Иртыш на лодке (две пары вёсел, дед и дядя Гена дружно гребут), - а они стоят на высоком берегу, ждут нас, их издалека видно, и так несказанно хорошо к ним приближаться.

Бабушка перетянула ещё и ширму, за которой в войну спала мама, кто-то приходил помогать и я искала под кровать закатившийся гвоздик. За ширму поставили мою кроватку, по утрам, когда рассветало, затейливый узор ткани таинственно светился. Однако ж я недолго спала за ширмой, скоро нам дали комнату в трёхэтажке, большую, светлую, с парадного хода, и мы туда переехали: папа, мама, другая бабушка и я. Но я по-прежнему много времени проводила у дедушки с бабушкой, и по вечерам все там собирались.

Появились прежде невиданные замечательные вещи: туалетное мыло, шоколадные конфеты, мороженое.

3

Однако же не только песни остались прежними; у кого-то и из тех, кто не получал похоронок, родные не вернулись домой. У маминой подруги Шурочки муж не вернулся, об этом говорят вполголоса, я всё же допытываюсь - он «был в плену и за это сидит в лагере»... непонятно... как и многое другое.

По-прежнему стучатся в двери женщины в лохмотьях, прося подаяния, и дети, чуть старше меня, ходят по домам просить, и старики... их стало даже больше, и много больше инвалидов кругом, одноногих, одноруких, безногих на дощечках. Говорят, что скоро отменят карточки, но это случится нескоро. И когда их отменят, за продуктами придётся стоять в длинных очередях, и нас, детей, станут брать с собой в очереди, потому что выдают продукты теперь «на человека». Летом мы играли возле магазина, присоединяясь к нашим бабушкам только когда они продвигались в плотную часть очереди у прилавка, куда позже уже не проберёшься, а зимой это настоящее многочасовое стояние было, в лучшем случае сидение на подоконнике, и там наслушались страшного... долго-долго кошмаром мучило услышанное, ровным бесстрастным голосом рассказанное: «... ну и побил он его как следует, конечно - беда ведь - карточки-то потерять в начале месяца, заплакал он и под кровать заполз, как всегда, похныкал и замолчал, потом ужинать мать собрала, кричит ему: «Вылезай, Паша, не будет он больше бить», а он молчит... заглянули - а он мёртвый там, под кроватью. А карточки потом нашли - они за подкладку завалились».

Вот, сбилась с праздничного, и так, что уж не вернёшься... но что поделаешь, так оно всё и было.

Оригинал в Живом журнале за 8 мая 2010 года.

Автор:Галина Мушинская

Фото:Исторический архив Омской области

Теги:День Победыпамятьвойнапраздник


Яндекс.Директ ВОмске




Комментарии

Ваше мнение

18.06.2018

Подходит ли Вижевитова на должность омбудсмена?

Уже проголосовало 2 человека

13.06.2018

Имеют ли право учителя подрабатывать моделями?

Уже проголосовало 119 человек

Родилась в 1940 году в Омске.

Училась в школе 18 города Омска. В 1955 году переехала с родителями в Новосибирск. В 1959 году поступила  во вновь открывшийся Новосибирский государственный университет (НГУ).

По окончании университета работала в Институте органической химии и Институте катализа СоАН СССР, а также в редакциях издательства СОАН СССР. С 1990 года работала в Лаборатории молекулярной биологии Медицинского центра Университета Массачусетса.

В настоящее время — на пенсии, живет в городе Линне, недалеко от Бостона (США).

Записи автора

Меня зовут осенние леса

1504406 сентября 2017

Мои библиотеки

1269328 августа 2017

Возвращённый свет

120024 августа 2017

НГУ (часть 2)

124812 августа 2017

НГУ (часть 1)

130710 августа 2017

Спасибо за память!

123205 августа 2017


Другие новости







Блог-пост

Алексей Платонов

— писатель, предприниматель

Елена Ярмизина

— журналистка, которой интересны люди

Другие новости


Яндекс.Директ ВОмске

Стиль жизни

ПИСЬМО СЕБЕ. 17-летнему Сергею Демченкову...

Откровенная история

ПИСЬМО СЕБЕ. 17-летнему Сергею Демченкову...

...или публичный дар «близкому по крови незнакомцу» от завкафедрой русской и зарубежной литературы ОмГУ. 

197306 июня 2018
ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летнему Серёге Тимофееву...

Откровенная история

ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летнему Серёге Тимофееву...

…или несколько советов вчерашнему школьнику от будущего сексолога, руководителя «Клиники для Двоих».

1463131 мая 2018
ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летней Нателле Кисилевской...

Откровенная история

ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летней Нателле Кисилевской...

...из 2018 года от известной журналистки, красавицы, умницы и опытной кошелки. 

3039223 мая 2018
Максим Дьяченко: «На обратной стороне визитки — стилизованный «Черный квадрат» Малевича»

Кредо

Максим Дьяченко: «На обратной стороне визитки — стилизованный «Черный квадрат» Малевича»

Деньги, дети, дурные привычки, крутые сделки, учителя и авантюры: большое интервью с управляющим партнером компании «Петролеум Трейдинг».

242918 мая 2018

Подписаться на рассылку

Яндекс.Директ ВОмске




Другие новости

Наверх