Хороший поэт — мёртвый поэт

После смерти его сильно полюбили. Включили во всякие «Антологии», перевели на иностранные языки и поставили на второе место после Бродского.
Русская народная традиция: хороший поэт — мёртвый поэт…

Мне трудно представить, как 30 мая 2020 года Аркадий Кутилов отмечал бы своё восьмидесятилетие, и улыбающийся президент цеплял на грудь юбиляра орден «За заслуги перед Отечеством» …ну пускай будет III степени.

1

Я думаю, даже теперь, когда в нашей свободной стране веют всякие ветры перемен, Аркадий Павлович ходил бы в рванье, курил «дурь», пил дрянь и писал восхитительно-убийственные стихи «про нашу счастливую жизнь».

Дело вовсе не в Системе и не во Времени, в которое ему родиться довелось. Он не вписывался ни в какой строй, ни в какой мир. Он был бы не ко двору в любое время года. Хоть до, хоть после нашей эры. С ним — бездомным, запойным, открытым всем чертям на ветру — просто невозможно было жить. Потому что в свободное от писания стихов время гражданин Кутилов точно не в церковном хоре пел.

Но… когда б таких людей «природа-мать» «не посылала миру, заглохла б нива жизни».

В глазах обывателя — вечный алкаш, тунеядец и бомж. Да чего там обыватели — иные собратья по перу чурались Аркадия Павловича, как какого-то иноземца, непонятно зачем забрёдшего на их родную сторону.

В глазах восторженных потомков — пророк с «прорывами в гениальность». Юродивый, который вечно ходит по краю, заглядывает в бездну и другим показывает, как оно Там.
Так была настроена его оптика…

«Он был Сталкером, он существовал в двух реальностях, в четвёртом измерении своей фантазии и в трёхмерном закрытом городе на Иртыше. Иногда он путал эти пространства, как путают двери, и тогда вахтёр по имени Обыватель мстил ему…»

У него был свой взгляд, своё особое мнение. Он никому не должен, ничем не обязан, за душой у него — ничего. А человека, у которого нет ничего, хрен победишь…

Литературоведение настаивает на кутиловском «особняке» в русской словесности, помещая самородка в поэтическом рейтинге вслед за Тютчевым, Заболоцким, Есениным и Рубцовым. Хотя сам Кутилов поэтом себя не считал:

2

Я не поэт. Стихи – святое дело.
В них так воздушно, нежно и светло…
Мне ж дай предмет, чтоб тронул – и запело,
или хотя бы пальцы обожгло.

Двенадцать лет назад мне довелось познакомиться с внучкой поэта Александрой Гартунг. Дело было в музее Достоевского на презентации третьего тома Антологии произведений омских писателей. Четырнадцатилетняя школьница красиво и вдумчиво играла на фортепьянах, потом с позволения мамы ответила на несколько моих вопросов.

Про блудного отца, следы которого затерялись где-то на закорках Омской губернии. «Видимо, сказались дедовы гены», - горько усмехнувшись, заметила девочка.

Про гениального деда: «Его стихи не на каждый день. Это философские вещи, которые требуют определённого настроя. Мне больше понятен Пушкин. Он писал о вечном, а дед фиксировал на бумаге всё, что с ним происходило. Это такой взгляд со стороны на нашу нелепую жизнь».

Про любимое дедово стихотворение – «Когда умирают птицы, вздрагивает земля».

«А вообще, – подытожила Александра Олеговна, – я не очень увлекаюсь поэзией — больше люблю прозу, Бунина, сочиняю музыку, рассказы в стиле фэнтези»…

Вот написала, что при жизни Аркадия Павловича славы не было, и вдруг поняла — слукавила. Была слава. В период армейской службы на Смоленщине. Молодой самобытный талантливый поэт Кутилов был популярен, печатался в газетах и даже стал автором гимна Смоленска. Он заслужил высокую оценку Твардовского.

А потом звёзды встали так, что Аркадий Павлович с товарищами напились антифризу. Пятеро отдали Богу душу, а шестой… В общем, для «нормального» мира он как бы умер. После имела место длиться сложная жизнь: с дурдомом, зоной, теплотрассами и Стихами. От которых перехватывало дыхание.

А Твардовский всё вспоминал об «удивительно талантливом солдатике, насмерть отравившемся антифризом»…

История жизни оборвалась, началась история скитальца, бомжа, маргинала. Всё полетело в тартарары, к чертям собачьим: семья, дом, работа. Поэт Кутилов занял нишу маргинала, отщепенца, изгоя. Эти семнадцать лет обогатили русскую поэзию на две с лишним тысячи стихотворений.

3

Писал, как стрелял: точно, ярко, ёмко. Увидел – написал.

На дворе колосился XX век, страна стояла одной ногой в коммунизме, а он позорил советского человека:

Жуёт, сопит и топчется,
Сморкается в кулак….
Толпа ещё не общество,
Хоть над толпою флаг.

Его, не вылезавшего из «психушки», называли человеком «редкой психической уравновешенности». В стихах он был спокоен, хладнокровен и убийственно ироничен:

Стихи мои, грехи мои святые,
Плодливые, как гибельный микроб…
Учуяв смерти признаки простые,
Я для грехов собью особый гроб.

И сей сундук учтиво и галантно
потомок мой достанет из земли…
И вдруг – сквозь жесть
и холод эсперанто –
потомку в сердце
грянут журавли!

И дрогнет мир от этой чистой песни.
и дрогну я в своём покойном сне…
Моя задача выполнена с честью:
потомок плачет.
Может, обо мне…