Таточка навсегда

Глава первая.

Старички — это нежные пацаны.

1

Да, они уже не могут прыгнуть, подтянуться и залезать к тебе на балкон. Но если у тебя есть балкон, они могут или продумать наличие складной стремяночки, или же выкатить из кустов рояль, чтоб исполнить ноктюрн:

«Как тебе сейчас живётся вешняя моя
нежная моя, странная моя...»

И будет в этих строках мякоть вырванного опытного сердца, что в своё время пытался запечатлеть Магомаев, но теперь всё это окровавленное богатство прилетело к твоим ногам.

И тут ты уже точно можешь быть уверена, что теперь «только ты».

Старички — это нежные пацаны, которые любят по-настоящему.

Ты будешь для него девчонка и в сорок, и «за».

Ты сорокалетняя молодуха, которая... — Сууукааа! Вот жеж сууукааа!

— Вот-вот! По другому и не скажешь!

2

— Сууукааа! Захотела всего и сразу!

— Сразу и всего! Вот что за человек?

— Конечно! (Здесь надо сделать паузу. Потрясти головой. Завести руки в боки, и вот теперь можно продолжить стыдить) Не надо с ним ютиться на съёмной квартире! Не надо не спать над больными детями!

— У вас же дети не болели.

— Ты за кого, вообще? За неё или за меня?

Анна Петровна строго поглядела на подругу Раису. Раиса смекнула, что не проявила должного сострадания, поэтому сделала то, что было уместно в любой момент данной беседы. Она хлопнула себя по декольте. Декольте колыхнулось. И из-под кожи увлажнённой кремом «65+» вырвалось пронзительное:

— Вот жеж сууукааа!

Анна Петровна всплеснула руками, что означало:

— Ой, и не говори!

Они шли по жизни плечом к плечу.

3

Знали, как и кому следовало лечь после плотного обеда и шутка про Архимеда «заходила» вот уже 40 лет.

Ну что ему надо?

Чего не хватает?

Дома — ни пылинки. Хрусталь, иконы, таблетки от изжоги, внуки.
И тут вдруг...

— Сууукааа!

— Так и сказала?

— Ну зачем бы я обманывал такую маленькую глупышку?
Николай Валерьевич посмотрел на свою Таточку. На свою милую-милую Таточку. Он поправил её светлый локон, так красиво выбившийся из неопрятной шишечки на макушке.

И это было такое счастье!

Это было счастье возможного!

Счастье прикоснуться к мечте и каждой кудряшке говорить спасибо за то, что всё это не сон.

4

Ну зачем вы про секс? Это полное проникновение в душу, в сердце. Это возможность дышать, как когда-то. Вы думаете, что он не пробовал всё это прекратить?

Да тысячу раз! Он пытался забыться салатами и кроссвордом — никак!

Если это наваждение, то пусть пройдёт! Но Таточка не проходила.
Таточка — навсегда.

Он не мог перестать про неё думать.

Про неё, про Таточку.

Она поселилась в черепушке под седеющими волосами и была с ним всегда.

Всегда.

Она ложилась с ним спать, она с ним просыпалась. Но только сейчас, в этот волшебный миг, он мог поправить кудри своей мечты. Её кудри.

Он бы бросил всю эту историю, конечно! И просил бы у Анны Петровны на ужин салат «Мимоза». Заботливая Анна Петровна прекрасно знает, что майонеза туда надо лишь половинку чайной ложечки, остальное сметана.

Поверьте, это такое блаженство, жить спокойно: прекрасно знать, что в обед будет «Мимоза», а в выходные внуки. Любимые внуки! Прекрасные внуки! Смешные, ушастые, родные, бесконечно дорогие!

Ах, если бы можно было в свою старую жизнь как-то очень просто интегрировать Таточку!

Здрасьте, семья. Доброго дня, любезная Анна Петровна. Это Таточка — моя молодая жена. Она будет с нами жить, прошу выдать ей пижаму. Нет, не гостевую. Таточка — навсегда.

И даже в гипотетическом плане Николая Валерьевича именно в этом месте Анна Петровна начинала рыдать, что было абсолютно невыносимо. А чуть позже звучало:

— Сууукааа!

Старички — это нежные пацаны, которые не знают что делать, когда девочки плачут.
(конец первой главы)
-------------------------------
Во второй главе Таточка идёт шить себе платье и там начинается чёрт знает что! Никогда не шейте себе платья у ведьмы.

 

_{Оригинал в Facebook автора.}