Отцы и дети Карамазовы

И художественный руководитель театра Лев Додин, и актёры не раз рассказывали, что работа с текстом Достоевского шла более четырёх лет, что актёры перепробовали разные роли, что в процессе работы отпадали сюжетные линии и герои, в результате осталась семья Карамазовых, включая брата Смердякова, и Грушенька с Катериной Ивановной без которых семья эта будет, конечно, неполной. И что в итоге этой огромной работы увидели зрители?

Темноту сцены прорезает луч света, он «гуляет» по сцене, но выхватывает лишь чёрную пустоту (художник по свету Дамир Исмагилов). Наконец, в круге света оказывается сидящий на стуле человек в чёрном с небольшим чемоданом в руках. Вот он встаёт, достаёт из чемодана какие-то вещи, начинает переодеваться, меняя чёрное на чёрное. Света становится больше, мы видим провал в центре сцены. Люк, подполье, преисподняя? Оттуда один за другим появляются люди в чёрном, они заговаривают с человеком с чемоданом. Становится понятно, что это Алёша (Евгений Санников), вышедший из монастыря для «земного послушания», вернулся в дом отца, где и встречают его Фёдор Павлович (Игорь Иванов) и братья Дмитрий (Игорь Черневич) и Иван (Станислав Никольский). Оттуда же, из недр земных, появляются и Грушенька (Екатерина Тарасова), и Катерина Ивановна (Елизавета Боярская). Через некоторое время является ещё и Смердяков (Олег Рязанцев). Вот и всё.

Пространство сцены свободно, из реквизита — лишь разнокалиберные стулья, сваленные в кучу как символ хаоса в доме Карамазова (сценограф Александр Боровский). Есть ещё металлическая решётка, которая время от времени движется через всю сцену от одного портала к другому. Так надвигается на героев неизбежность. Надвигается под звуки фокстрота, фривольная мелодия которого кажется удивительно знакомой. И в какой-то момент герои запевают: «Раскинулось небо широко...» (мы-то знаем «Раскинулось море широко», но есть, оказывается и такой вариант).

Все семеро, практически, всё время на сцене, монолог любого превращается в полилог: его подхватывают остальные, продолжая рассказ как участники событий, о которых ведётся повествование, или споря с рассказчиком. Сыновья выясняют отношения то с родным отцом, вспоминая детскую брошенность, то с Отцом Небесным. Отец Карамазов непреклонен, помощи от него не будет никому. А Отец Небесный? Поможет ли? Поддержит ли? Или нет его вовсе и «всё дозволено»? Луч небесного света, порой, переливается в зал, значит, этот вопрос и к нам обращён?

Диссонанс внутри каждого и в отношениях всех со всеми обнажается, когда вновь звучит фокстрот, но на его фоне Митя затягивает бетховенскую «Оду к радости», которую постепенно подхватывают и остальные: «Люди — братья меж собой!». Однако для Карамазовых братство по «дурной крови» становится проклятием.

А вот Грушенька и Катерина Ивановна здесь — словно сёстры-близнецы понимают друг друга, поскольку обе жаждут власти, пожалуй, больше, чем любви. Грушенька даже «косплеит» Катерину Ивановну, пытаясь соблазнить Алёшу как когда-то Катерина Ивановна — Митю. Но Алёша, смирившийся было с карамазовским в себе, видит вдруг в ней лик Богородицы, к иконе которой когда-то поднимала его «блаженная» матушка.

Суд над Митей вершит отец: он предстаёт как судья, ведущий судебное заседание. Или судит Отец? Суд земной или небесный? Этот выбор делает каждый, и приговор себе каждый тоже выносит сам. Но Смердяковское: «Мы все и убили», — принимают все. Но раскаиваются ли? Нет, не верит этому Алёша и бунтует: «Я хочу сжечь этот город. Я подожгу и буду смотреть… А может быть, подожгу и сам со всеми останусь гореть – я ведь тоже этот город».

У Достоевского этих слов нет, но здесь они воспринимаются как неизбежность. Тем более, что остальные вместо покаяния затягивают под весёлый фокстрот «Раскинулось небо...», а затем и в разнузданную пляску пускаются. Тут и надвигается на героев неизбежность: охваченная пламенем металлическая решётка пересекает сцену, захватывая и поглощая в адском огне беснующихся. И снова тьма. Снова луч небесный обшаривает пустое пространство и... натыкается на человека в чёрном с небольшим чемоданом в руках. Всё, как в самом начале.

А может, ничего и не было? И всё это происходило только в голове автора? Может, это Достоевский со своими героями разговаривал? И с нами...

Оригинал в Facebook автора.