Каждое первое сентября для меня разверзался ад

В школе всё было чужое — и какое-то ненужное.
«Я не знаю, зачеем... и кому это нууууужноо...»

Ну, то есть я усматривал некоторую логику в заявлениях взрослых о необходимости учиться для того, чтобы найти своё место в жизни. Но мне казалось, что до этого как-то неисчислимо далеко. Когда ещё это место мне потребуется... А тратить время на всякую чушь вроде котангенсов (до сих пор не понимаю, что это) и зазубривания дат надо было прямо сейчас. Я хотел рисовать парусники и читать англо-бурскую войну, лепить пластилиновые войска, разглядывать учебник по гинекологии, стянутый у родителей, а не вот это вот всё!

Но всё же мне пришлось смириться и начать имитировать усердие. Наиболее весомый аргумент звучал для меня так: «Не смей подводить своих родителей!» Дело в том, что мои родители работали в той же школе. Точнее наоборот — меня отдали в школу, в которой работали мои родители. И о том, что у меня двойка за контрольную, мама узнавала раньше меня. И мне пришлось заставить себя учиться на допустимые хромые четвёрки. За них не наказывали, а просто смотрели с брезгливой укоризной. Но большего я им дать не мог. Сами же рассказывали на истории про неэффективность рабовладельчества — нафига рабу стараться, какая ему выгода?

Переступая 1 сентября порог школы, я принимал на свои тщедушные плечи груз ответственности за семью. «А вдруг, если я буду совсем плохо учиться, папу с мамой уволят, и нам нечего будет есть? И мы не поедем летом в Евпаторию?» Так думал недолго, конечно, класса до пятого. Потом отпустило. Но в шестом случилась иная напасть.

Школа наша располагалась в неблагополучном районе. Слово «гетто» тогда не было в ходу, но это было оно. В каждом классе чисто статистически обитало некоторое количество малолетних ублюдков из крепких пролетарских семей, где родители пили, а старшие братья сидели. И в шестом классе у них, как по команде, наступил пубертат. Они озверели в буквальном смысле этого слова — поминутно выясняли, кто из них самый безбашенный дебил, и кого больше боятся все вот эти... Мы. Я не пал на самое дно изгойства только потому, что мог быть полезен — у меня можно было списать сочинение. Поэтому били меня нечасто и несильно — так, чисто профилактически. Зато, если б я попал вдруг в заложники к террористам, я не был бы сильно обескуражен. Понимаю их насквозь — они сами заложники своих детских кошмаров. Они устают от своей жестокости и при первом удобном случае выключают в себе гестапо. Выходят из соревнований на лучшего питекантропа. Как только замаячит четвертная контрольная по алгебре.

А после восьмого класса, за одно лето, они все испарились — одних посадили, других убили, а последний, чудом проскочивший в девятый, оказался туповатым — но, в принципе, неплохим парнем. И на два года школа стала для меня тем, чем и должна, в принципе, быть — местом дружбы, веселья, дурацкого творчества... И даже вдруг учиться стало интересно! Родители от меня как-то отстали, переключившись на младшую сестру... И мне стало интересно — сколько пятёрок я смогу получить в аттестате? Если начать учиться, а не изображать? Получилось, что почти все. Кроме химии и физики. Не моё.

Но, так или иначе, «школьные годы чудесные» оставили немало шрамов на моей детской душе. И после выпускного я не заходил в свою школу ни разу.
И не виделся ни с кем из одноклассников — разве что случайно, на улице. А когда встречал кого-то из учителей... Я видел, как они стареют, как их покидают силы, и сочувствовал им. Но все их попытки вызвать во мне ностальгию по школе («а помнишь, как ты стул выдернул из под Танечки Киреевой, когда она доклад про петрашевцев делала?»)... Это как бы мне сказали — а помнишь, как мы с тобой весело сотрудничали в концлагере, ты заключённым, а я надсмотрщиком?

И ведь люди они все, в основном, были неплохие, и хотели нам «добра». Но методы, формы и обстоятельства...

Короче, не люблю я эту вашу школу. Проезжаю мимо пару раз в неделю — ни разу сердце не дрогнуло. Я один такой неблагодарный свин, вот интересно?

Оригинал в Facebook автора.