Был и навсегда останется глыбой, айсбергом, отдельной планетой, вселенной омской истории

...поэтому принять тот факт, что больше его с нами нет, основная часть знакомых и лично не знакомых, но знающих как публичную личность, людей, пока не в состоянии. Всё это, несмотря на то, что уже было прощание, ритуальный зал, кладбищенская аллея и т. д. Ушёл он за несколько минут (буквально, меньше часа от «стало плохо на остановке» до морга). Ушёл в пути, на бегу, стремительно. Как и жил.

В отличие от многих коллег его возраста, его поколения, Владимир Иванович не стал для меня ни учителем, ни наставником, ни старшим товарищем. Я его не то что бы побаивался, но как-то, скажем, робел. Опасался его взрывного темперамента, ершистого, колючего характера, непоседливой и гиперактивной натуры. В моём окружении есть немало людей, которые таили на Селюка какие-то давние обиды, далеко не всегда отзывались о нём положительно. Видимо, поэтому я долгие годы и сторонился сближения, хотя это очень странно – заниматься историей Омска и при этом не общаться с Селюком.

1

Много лет мы были знакомы заочно, позже состоялось очное знакомство. Но даже после рукопожатия – общение не началось. Контакт наладился в результате курьёза, вызванного с одной стороны недостатком достоверной информации, а с другой – переизбытком нерастраченных краеведческих эмоций. И это очень «селюковская» история. Поэтому, не могу сегодня ею не поделиться.

Однажды вечером, года четыре назад мне позвонил ещё один известный омский краевед, исследователь Кировского округа и член «Общества коренных омичей», близкий соратник В.И. Селюка Владимир Константинович Шель. Уже не помню, как диалог дошёл до такого виража:

– Сергей Сергеевич, а правда что ли, что вы внук Ильи Ефимыча Бродского? (Прим. И.Е. Бродский – омский краевед, с ним вдвоём мы написали книги «Наш земляк Михаил Ульянов» и «Экскурсия по местам Ф. М. Достоевского в Омске»).
– Неправда. А с чего вы это взяли, Владимир Константинович?
– Да мне Селюк сказал. Я его спрашиваю: «Вы знаете Наумова?». Он ответил: «Конечно! Это внук Бродского».

Для меня было абсолютно очевидно, почему Владимир Иванович так решил. Видимо он увидел меня рядом с Ильёй Ефимовичем на каком-то мероприятии, а дальше, как всякий краевед-эрудит, «заплясал от шаблона»: цвет волос, черты лица, буква «р», некоторая нервность в облике и т. п. Стереотипы. Но куда ж от них денешься? Да и рассказывал это Владимир Иванович своим знакомым, как я понял, интонационно очень уверенно… Вообще, меня довольно часто принимают за человека какой-нибудь восточной национальности (но чаще, конечно, именно еврейской), поэтому слух этот позабавил, но не слишком-то удивил… Нет, как говорится, не подумайте дурного: я с глубочайшим уважением отношусь к замечательному еврейскому народу и был бы рад, если бы во мне присутствовала хотя бы капля еврейской крови. Но, чего нет, того нет (по крайней мере, пока, к сожалению, до евреев в роду докопаться не удалось). И значит, как ни крути, получается фальсификация истории. А этого я уже вынести не мог.

И вот я выждал момент, когда встретился мне в областной библиотеке им. А. С. Пушкина Владимир Иванович Селюк. Набрался смелости, подхожу и говорю:
– Здрасте, Владимир Иваныч! А чего это вы про меня слухи распространяете непроверенные?
– Чего я про тебя распространяю?!
– Нет-нет, я не с упрёком. Но информация-то неверная у вас. Я ни в каких родственных отношениях с Бродским не состою. Уж к счастью, к сожалению – не знаю. И доказательства сему факту у меня железобетонные. Вот приду к вам, на ваше «Общество коренных омичей» и покажу фотографию. Скажу: «Смотрите! Вот фото. 1950-е годы, начало. Вот угол улиц Дальневосточной и Театральной (тогда она называлась Украинской). Вот стоит девушка лет 15-16, вот рядом её школьная подружка-соседка того же примерно возраста. А вот паренёк рядом с ними, лет 7-8. Первую девушку зовут Нина, тогда её фамилия была Свиридова – это будущая бабушка историка и краеведа Наумова Сергея Сергеевича, а маленький паренёк сбоку – будущий председатель «Общества коренных омичей», директор Омского музея городского быта, краевед Селюк Владимир Иванович».
– Она жива?
– Жива. И передавала вам огромный привет!

2

Так мы разговорились с Селюком про планировку Омска 1950-х, деревянные дома на месте будущей Ленинградской площади, про его бабушку, мою прапрабабушку. Выяснилось, что они были не только соседками, но и, по словам Владимира Ивановича, находились в каком-то родстве, которое обычно называют приобретённым. Ну, в том смысле, что оно не является кровным (вроде сватов или чего-то подобного).

Вот так из мифологического родственника одного омского краеведа я превратился во вполне реального (пусть и очень-очень дальнего) родственника другого, не менее заслуженного и уважаемого. Этот примечательный факт, кстати, Владимир Иванович, будучи истинным краеведом, немедленно, там же – в «пушкинской» библиотеке, начал «ведать миру», обращаясь к оказавшимся рядом Валентине Георгиевне и Леониду Игоревичу Рыженко: «А мы родственники оказывается!»

Конечно, с тех пор я постоянно думал, как бы мне навестить Владимира Ивановича и раскопать, распутать, изучить и зафиксировать всю эту тему с родословной. Но был разгар пандемии, «Общество коренных омичей» не собиралось на Театральной, 7, домой напрашиваться не решался. Ладно, подождём. Потом… Опять встречаю Селюка где-то на публичном мероприятии:
– Надо мне как-нибудь обязательно к вам заглянуть всё-таки.
– О чём разговор? Заглядывай!
И опять... Чуть позже. Много дел, некогда. Ещё успеем. В другой раз… Какая же всё-таки дурацкая приговорка: в другой раз… А когда он этот другой раз? Может быть, его и нету в природе, другого раза?.. Остаётся только тоскливое чувство какой-то незавершённости, прерванности, недосказанности, пустоты.

Владимир Иванович Селюк, несмотря ни на что, несмотря на некоторые стороны и изъяны характера (в конце концов, все мы не без греха), был и, теперь уже навсегда, останется глыбой, айсбергом, отдельной планетой, вселенной омской истории (кстати, сегодня кто-то верно и к месту припомнил цитату: «Под каждой плитой – вселенная»). Он виртуозно владел мастерством рассказчика. И именно устной формой. Он был мастером краеведческой байки, прибаутки, хохмы, анекдота. В его рассказах, статьях и публикациях калейдоскопически сливались миф и быль, фантазия и реальность, сочетались историзм и вольности публицистического жанра. Всё в этих историях было выпуклое, выпирающее, не терпящее условностей, рамок и границ, но такое яркое, сочное, образное. А не это ли самое главное в популяризаторской стороне краеведческой работы?

Ну и уж не буду говорить, что он был подвижником, как у него болела душа за Омск... Это многие вспомнят и скажут.

От себя лично ещё добавлю, что навеки буду благодарен Владимиру Ивановичу за статью 1990 года в «Вечернем Омске» о моём двоюродном прапрадеде Никандре Андреевиче Фёдорове. А сотни и тысячи других омичей, весь наш город будут благодарны ему за собранную по крупицам коллекцию, за мемориальную арку в честь умерших в омских госпиталях воинов, за аллею литераторов, за памятные доски, которые он своими руками прибивал к стенам домов, за его книги, за десятки и сотни других добрых и нужных дел.

3

Разумеется, этот день и вечер прошли у меня под думы и рассуждения о бренности бытия. И вспомнилось как заканчивается фильм «Гладиатор»: «Мы ещё встретимся. Но не сейчас, не сейчас». К сожалению, на меня пока не снизошла вера, что есть какие-то другие миры и потусторонние реальности. Но, с другой стороны, укоренившийся в натуре скептицизм, а также приверженность агностицизму, позволяют допускать всё, что угодно и верить в возможность чего бы то ни было. Поэтому, перефразируя цитату из кино, хочу сказать: «Может быть, ещё встретимся и поговорим про старый Омск и краеведение. Но не сейчас, не сейчас».