Немного вселенской скорби

Мне до сих пор странно, что люди не ощущают его неотвратимый ход так же остро, как я. До недавних пор я была уверена, что мы все в одной лодке, просто жалеем друг друга и не говорим о страшном. С детства я помню это ощущение ужаса от конечности жизни, с которым я смогла справиться лишь изобретя в своей пятилетней голове солипсическую модель вселенной.

— Я — это я, — говорила я сестре, — а все вокруг — иллюзия для меня. Я никогда не исчезну, но мне будет не хватать вас.

Раздражала я сестру неимоверно. Она требовала от меня признать реальность сущего, но я загадочно и умиротворенно улыбалась. Солипсизм очень выручал меня в минуты страха.

Время исчезло в подростковом возрасте, и вернулось после двадцати, когда умер дедушка. Я стояла на краю его могилы, придавленная деянием старого забытого недруга, который с тех пор уже никогда не покидал меня. «Какое значение имеет возраст», — кокетничали мои красивые подруги, когда мы собирались куда-то тусить на ночь. «Прямое», — думала я (молча, слава богу). Он означает, насколько вы близки к черте. Как вы при этом выглядите, совершенно не важно. В юности я любила французских экзистенциалистов и Кьеркегора. Мы были под одной плитой и сообща пытались найти выход. Но танцевать ночи напролет, кстати, это не мешало.

Психотерапия помогла мне поближе познакомиться с моим врагом.
— Не рановато задумалась о старости? — всерьез спрашивал меня доктор моей души. Я сидела в узком коротком платье цвета сырой лососины и пыталась понять — а когда уже пора? Через десять лет? Двадцать? Никогда?

Физики говорят, что во вселенной невозможно общее «сейчас». Даже если бы вы могли подглядеть за существом из другого конца вселенной (что, увы, невозможно, даже гипотетически, поскольку ничто не может двигаться быстрее света), то вы не смогли бы синхронизировать это сейчас, у вас двоих просто нет одного сейчас, ваше время движется по-разному, у вас разные наблюдатели, разные условия. Мы любим говорить об этом с мужем, и вселенский размах на какое-то время делает тему конечности отдельной особи или даже вида менее пафосной и трагичной.

Но потом приходит сообщение от дяди или мамы о тех трудностях, с которыми они сталкиваются, подобравшись к краю бездны намного ближе меня. И вселенские вопросы меркнут перед тем непознаваемым и страшным, что предстоит пережить каждому из нас.

Что помогает, когда солипсизм уже не по возрасту, а экзистенциализм застывает на морозе? У Воннегута есть яркий образ про время: мы живем от прошлого к будущему, идя по горному хребту лишь вперед. Но если сойти с тропы и посмотреть сбоку, то можно увидеть не только тот миг, что сейчас высится перед тобой, но каждое мгновение своей жизни. Увидеть так же ясно, как солнце освещает каждую из гор. И можно проживать эти мгновения в любой последовательности.

Даже в самый ненастный день случается миг счастья. Радости. Нежности. Красоты. Доброты. Или хотя бы покоя. И в нашей власти возвратиться в этот миг в любое время и как угодно надолго.

Главное, чтобы мы не потеряли его среди других гор, обозначили в карте как важный и прекрасный. Звон льда, когда мы идем вдоль реки. Краснопузый снегирь, вспорхнувший над нами. Поцелуй любимого перед работой. Сопение усталого ребенка, заснувшего на кресле. Слюнявый мячик, всунутый собакой вам в руку. Солнечный луч, пробравшийся между шторами. Сообщение от друга про то, что он наелся борща, и ему хорошо.

Миллион маленьких дощечек, из которых мы строим свой мост над пропастью. Миллион причин, почему нужно жить свою жизнь день за днем, даже если все идет не так, как хочется.

Интересно, как справляется со всем этим тот чувак с другого конца вселенной?

_{Оригинал — на странице автора ВКонтакте.}