Памяти Владимира Селюка

Не перешагнул. И ремонта не дождался. А как мечтал, сидя в «графских развалинах» купчихи Козьминой, показать землякам несметные сокровища, собранные по чердакам и помойкам.

- Я начинал с марок и монеток, - рассказывал он в одну из встреч, которые в этой жизни больше не случатся, - но когда понял, что эпоха уходит, стал собирать все.

1

Я вообще поначалу собирал для музея. Подарил им порядка двадцати тысяч экспонатов, а потом они выкинули моё седло для амазонки, потому что в войлоке, видите ли, мог «кто-то завестись»! Это был семидесятый год. После этого я стал собирать для себя…

Владимир Иванович обладал самой большой коллекцией конфетных фантиков и старинной посуды. Он собирал сигары, часы, стальные писчие перышки, книги, картины, фотографии, автографы, кирпичи… Одна из самых дорогих вещей — фарфоровый кузнецовский сливочник, который его прабабушка купила, будучи на сносях.

Для него вообще не существовало такой проблемы: где отыскать раритетную вещицу.

- Заглянул, - вспоминал, - в Париже на блошиный рынок. Вижу — беленький заварной чайничек. На глаз моментально определил: наш, кузнецовский. Как бы мимоходом поинтересовался у продавца: «Сколько?» Он: «Двадцать евро». Я, конечно, чайничек аккуратно поставил на место и пошёл себе дальше.

Через два месяца снова прилетел в Париж. Прихожу на рынок – стоит мой чайничек! Старьевщик меня сразу же узнал, бросился навстречу, как к близкому родственнику: «Отдам за пять евро!» Я купил — за два евро.

Теперь этот парижский чайничек стоит у меня дома в буфете …

- В Омске многие собирают картины, монеты, оружие, драгоценности, но никто ничего не показывает. Скучно! С одной стороны, боятся, - Владимир Иванович на секунду задумывается…

- А вы не боитесь?

2

- А я ничего дома не держу!

- А где?

- А вот это не ваше дело!

- А цены на старинные вещи вас не пугают?

- Я реальный человек – могу и выпросить! В Париже я был знаком с внучкой художника Константина Егоровича Маковского. После ее смерти как-то заглянул в мастерскую, где работала не только она, но и Бенуа, и вообще многие известные русские художники, и увидел великолепный серебряный крест в раскладе, некогда принадлежавший самому Маковскому.

Я ходил вокруг этого креста, наверное, месяц. Я боялся даже представить, каких сумасшедших денег он стоит! Наконец решился поговорить тет-а-тет с мужем покойной внучки художника – восьмидесятипятилетним месье Фламоном.

Самое поразительное, что за многолетнюю супружескую жизнь месье Фламон умудрился выучить по-русски только две вещи: «спи, мой дорогой» и «жопа». Я же ни бельмеса не знал по-французски. Но серебряный крест действительного члена Императорской Академии художеств был настолько притягателен, что в ту судьбоносную минуту для меня не существовало языкового барьера. Набрав в грудь побольше воздуха, я выпалил: «Дорогой месье Фламон, этот крест должен быть в России. Вам он на фиг не нужен!» Француз внимательно посмотрел на меня, выдержал мхатовскую паузу, громко хлопнул в ладоши и закричал: «Подарок!»

Я его расцеловал...

Там же в мастерской мне на глаза попались пять или шесть великолепных тросточек Маковского – каждая настоящее произведение искусства. Я, конечно, нацелился на самую дорогую. Выразительно так посмотрел на месье Фламона. А он снова, как дитя, хлопает в ладоши и кричит: «Подарок!» Ну не отказываться же от подарка?

На другой день рассматриваю фотографии Маковского, а он там с другой тросточкой. Я сначала даже расстроился, но на следующий год месье Фламон мне и её подарил!...

3