Слезы не считаются

Понятия не имею, почему всё сложилось именно так. Я не была в реальной роли своих героинь. Но перечитывая сейчас, понимаю, что всё у них сложилось бы иначе, если бы в семье были дети. Дети ведут семьи в будущее.

Дорога у каждого своя.

1

Если встречаются добрые люди, с которыми нам какое-то время по пути — то и спасибо.

---

Слезы не считаются

Почему приходит любовь? Непонятно. Это, как объяснить, почему зажигаются звёзды. Значит, это кому-нибудь нужно. Почему, почему любовь уходит? Хорошо же всё было? И за руки держались. И первый поцелуй. Потом «горько-горько». А наутро — словно всю ночь пекли блины.

Стенку купили. Ему — свитер хороший. Да хороший, правда! Первая машина. Хозяйство. А потом. Как спиртовка погасла. Был огонёк и нет. И ведь ни к чему не прикопаешься. Она была «настоящая» жена. Всё терпела. Всё сносила. Временами выпивала. И ей, видимо, было «горько-горько». Он приходил, был вежлив. Даже когда жена закатывала глаза, если речь заходила об их любви. Какая любовь — уже столько всего нОжито...

Тезисы быстро сменились на слёзы. И вот уже «настоящая» жена, сморкаясь, жалится родне:

— У него появилась «Эта»!

— Ооооой..., — родственники охали и прижимали ладошки к щекам.

Глядя друг другу в расширенные зрачки повторяли с укором: «Эта...» И сразу всё становилось ясно.

— Ну как же так же? Ну хороший же мужик! Всю зарплату приносил. Не пил. Практически не пил. Так... по праздникам, когда надевал торжественный свитер.

2

Дамы ждали подробностей:

— Ну и что «эта» — сучка?

— Ничего он про неё не говорит.

— Как так?

— Он про неё... молчит!

— Ооооой!

Жена рукой поддерживала лоб. Качала головой. И рыдала...

— Ооооой, молчит — это дурной знак. 

Бабы толкали друг дружку локтями.

— «Ой», — это значит там всё всерьёз.

3

— И ведь всё, как обычно было. Ну пришел с работы. Я ему борща. Смотрю — не жрёт. Вот чего не жрёт?!

Жена строго взглянула на плакальщиц. Те прищурили глаза.

— Не жрёт — это неспроста...

Супружница вытерла сопельку обручальным кольцом и продолжила:

— Сидит, такой, не жрёт, в окно глядит и думает. Ну, я-то же жена же, я не железная. Сердце же моё всё чувствует!

Она стукнула себя в грудь. На потном декольте что-то чмявкнуло. Все убедились, что она, безусловно, не железная. Поэтому и сердце, скорее всего, не камень. Не врёт уж, поди.

— Так он в окно смотрел-смотрел. Я пошла дверь позакрыть. А он — в окно и всё. И нету. К «Этооой»!

И снова много слёз.

А по другую сторону баррикад тоже слёзы. От счастья. Когда «эта» засыпала под одним одеялом с беглым мужем. Ему словно второй шанс дали. Просто посмотрели в его сторону и сказали: «Ладно, видим, что стараешься. И не пьёшь почти. Только по праздникам, когда надеваешь торжественный свитер. Вот тебе ещё немного счастья. Удержишь — твоё».

— Я удержу.

4

— Чего говоришь? — кудрявая голова «Этой» повернулась.

— Да так... Я о своём. Удержу, говорю, тебя. И счастье. И всё у нас будет. В театр начнём ходить. Хочешь в театр?

— Я хочу, чтобы с тобой.

— Конечно, со мной. Я тебя никогда больше не отпущу.

И ещё крепче руками.

— Мы поженимся?

— Ну, хочешь поженимся...

Он поморщился, вспомним, что такое «жена». Тяжело вздохнул.

— Вот чего оно тебе это «поженимся»? Я люблю тебя так, что только бог это знает. Эти две подписи. Что они решают? Нет, если ты настаиваешь...

— Я — нет. Я просто спросила...

И звёзды засияли на небе ярче. Потому что настоящие браки заключаются на небесах. А настоящее счастье — безгранично, как вечная любовь, как «Шербурские зонтики» и красота Катрин Денёв. Как старые рельсы, по которым катится счастье. И как тот самый трамвай десятый номер. Да, именно тот, что на повороте задел беглого мужа габаритами и бесцветно повалил на гальку, словно не знал, что человеку-то счастье было дадено второй раз! И теперь навсегда!

— Теперь навсегда... — поджимая губы ответил доктор. — Вы ему кто? Жена?

— Да. Я настоящая жена. И шансов никаких?

— Нет. Готовьтесь.

Строгая и сильная настоящая жена проследовала на выход. В приёмном за вертушкой стояла «Эта». Заплаканная, некрасивая, съёживающаяся, будто что-то украла.

— Здравствуйте...

«Эта» не знала с чего начать. После «здравствуйте» так и просилось «тётенька».

— Как он? Меня не пускают.

Она больше ничего не могла сказать. Прерывисто дышала. И старалась, чтоб никто не догадался, что она уже вторые сутки у больницы. И будто это не слёзы. Это роса. Трава плачет.

— Не пускать! — жена обратилась к охраннику и, не глядя, указала пальцем на звук откуда снизу. Она торопилась домой.

Велено «готовится».

— А... как же я? — «Эта» спрашивала у пустоты. И не ждала ответа. — Как же мы...

И это не слёзы. Это судороги в горле. И невозможность кричать. Невозможность дышать. Без него. А потом вообще непонятно, то ли было — то ли не было: подъезд и тёмная лестница. Печальные родственники. И словно кто-то скребётся в дверь.

— Если там опять «Эта», не пускать!

— Да пусть... Он же её «это»...

Свекор, вроде как, с пониманием, указал сначала на дверь. Потом на гроб.

— Он её «это»...

— Вот и до «этовался»! — заорала жена. Но тут же спохватилась.

Все поняли, что это крик отчаяния. С пониманием покивали:

— Бедная... Настрадалася.

Свёкор вернулся от дверей с цветами.

— Цветы передала. Ну цветы-то можно?

Жена глубоко вздохнула. Зависла в паузе. Все ждали.

— Ну, цветы пускай.

— Разрешила — святая... Она святая! — зашушукались бабки.

А жена взмахнула рукой и добавила:

— Да не к нему клади. Вот туда. В ведро. К остальным.

В тёмном подъезде, прижимая к груди костюм, купленный «для театра», дрожащими губами «эта» пыталась перешептать-перекричать стены квартиры, стенки гроба.

— Как так... Ты же не разрешал мне одной в тёмных подъездах быть. А теперь я здесь одна.

Слёзы бежали. И слов было почти не понять.

— Вот же костюм... В театр же...

И снова слёзы. Дрожащие плечи.

Сверху раздался спокойный властный голос:

— Идите, девушка, домой. Я как жена вам приказываю. Как настоящая жена.

— Можно мне его увидеть? Просто увидеть? Я могу с порога. Я не буду его трогать. Я не буду плакать. И подходить. Я очень тихо. Можно? Увидеть последний раз.

«Эта» спешно вытерла слёзы, чтобы настоящая жена увидела и оценила, какой хорошей и смирной она может быть.

Так не просят ни у иконы, ни у креста. Ни у последней спички, которая может не зажечься.

— Можно?

— Идите домой. И не появляйтесь здесь больше. Я прослежу, чтоб вас выгнали с кладбища, если задумаете явиться... Это семейное дело. Вы семья? Вы ему кто?

— Я ему?

Она вспомнила, как он оживал рядом с ней. Как мечтал и строил планы. Как шептал «навсегда» и улыбался.

— Вы ему «никто».

— «Никто», — согласилась «эта».

Закон торжествовал. Он победил счастье и возможность снова выскочить в окно, чтоб убежать.

«Эта» шла домой. Там, дома, счастье ещё не верило, что ему пришёл конец. Деревья сметали с неба звёзды. На ветке качался воротник. Странно, что на ночь не сняли? Проходя мимо, она ужаснулась. Это был «его» кот. Повесили. Не нужен теперь. А свёкор что... Ему сказано — сделано.

— Почему мне не отдали? Зачем вот так-то? — «Эта» словно обмякла. Ноги не слушались.

На траве она смотрела на уже не его жёлтое окно. Но за которым был всё ещё «он».

Костюм не нужен — там хороший свитер. Он всегда надевал его по праздникам, в счастливые дни.

Есть счастье. Оно неуловимо, как солнечный свет. К свидетельству о браке прикрепили свидетельство о смерти. Жизнь человека от корки до корки. Всё в одних руках.

И слёзы не считаются.

 

_{Оригинал — на странице автора ВКонтакте.}