Рождение нового театра?

Выступали ребята в Областном доме ветеранов, где интерьеры зала с изысканной лепниной странно соседствуют с обитыми чуть ли не пластиком стенами фойе. И молодой задор начинающих артистов как-то удачно вписался в это необычное пространство.

В первый день ребята встречали гостей уже на входе: в то ли клоунском, то ли из комедий дель арте гриме, в смешных костюмах, с игрушечными музыкальными инструментами в руках они предлагали юным зрителям и помузицировать, и порисовать; вместе с ними и в зал входили. Такое единение сохранилось и когда артисты оказались на сцене.

Сказку про слона Хортона, который высидел яйцо, брошенное нерадивой птичкой, рассказали, по сути, коллективно. Сначала каждый брал слово, чтобы высказать свое мнение о Хортоне, а в какой-то момент все они превратились в огромного Хортона: из кого-то получился отличный хобот, из кого-то — уши, ноги, туша и даже хвост. И потом, когда из рядов этого коллективного слона был «выдвинут» один Хортон, которому и пришлось высиживать яйцо, родной коллектив помогал ему и взгромоздиться на дерево, где было гнездо, и преодолеть шторм, когда странного слона с его гнездом увозили за океан циркачи. Впрочем, и в охотников, и в акул, и в посетителей цирка превращались тоже представители коллектива. А как иначе? Сказка-то — общая. И хотя рассказана она была языком клоунады, важный посыл этой истории про слона, который «верен от хобота и до хвоста», отлично восприняли маленькие зрители. Они успели полюбить Хортона и порадовались, что из яйца вылупилась необычная «слоно-птица», похожая на того, кто отдал ей свою верность. А меня в этом спектакле больше всего порадовало ансамблевое существование ребят, умение каждого с абсолютной самоотдачей работать на общий результат.

Тем более интересно было увидеть их в пьесе Островского «Не в свои сани не садись». Впрочем, афиша предупреждала: спектакль «Свадьба Авдотьи и Ивана» — всего лишь «по мотивам» первоисточника. И правда — какие сегодня «сани» и какая девушка будет спрашивать у отца разрешения, за кого ей замуж выходить? Поэтому все герои здесь воспринимались как вполне современные люди, ну, может, к рубежу 20-21 веков есть некая отсылка: отец Авдотьи, богатый купец, носит малиновый пиджак, а заезжий московский «гастролёр» — в чёрной кожаной косухе.

В целом же история выведена за временные рамки и даже из пространства реального мира. Героев окружают невидимые ими существа: то ли мойры или парки, плетущие нити человеческих судеб; то ли сирены, увлекающие неокрепшие души в пучину страстей. Может, эти существа в прозрачно-белых одеждах и с выбеленными до бесплотности лицами и рассказывали нам эту историю? Их она забавляет, а для остальных превращается едва ли не в древнегреческую трагедию. Да, никакого психологического театра, только хардкор! Эта театральность, как бы ненастоящесть существования героев, подчёркивалась приёмами театра представления, где решающими становятся внешние проявления: пластика, голос, музыкальное сопровождение (звучали и народные мотивы, и рок-н-ролл, и популярные эстрадные мелодии).

И начинающим актёрам удалось передать яркими внешними средствами мощь терзающих их героев страстей. Для меня самой сильной сценой спектакля стал пластически решённый момент «падения» Дуняши, в котором воплотилась и её абсолютная самоотдача, и боль предательства, и убийственная сила равнодушия «заезжего молодца».
Впрочем, «мойры» могли бы предложить и другой вариант. Ещё до начала спектакля, когда зрители только входили в зал, на сцене уже стоял большой «стол яств», на котором лежала безжизненная девушка в одеянии невесты, а вокруг трапезничали люди. Как стало ясно потом, это родственники и близкие Дуняши; появился и кудрявый красавец в косухе, зарыдавший на груди у мёртвой девушки... Вот прозвенел последний звонок, и на сцену ворвались те самые «мойры», «парки», со смехом уселись за стол, а хозяин начал заздравную речь. Но тут из зала поднялся простой с виду парень, и... «расстрелял» всю эту компанию (привет, 90-е!). Потом-то стало понятно, что это Иван, друг детства Дуняши, который хоть и любил её, но готов был смириться с тем, что она-то любит другого, лишь бы Дуняша была счастлива. А этот «расстрел» как бы запустил историю заново, и сделали это не мифические мойры, а любящий человек. Так «погром» превратился в последствия пьянки купца, готового стать для Ивана сватом.

В последней сцене — свадьбы Авдотьи и Ивана — все вновь собрались за тем же столом, где каждый готов был произнести тост в честь новобрачных. Только вот Авдотья сидела, словно неживая, как будто и не начиналась история заново. За этой грустной свадьбой наблюдали невидимые героям мойры. И вот, когда прозвучало «горько!», и жених с невестой, как в стоп-кадре, застыли в поцелуе, мойры выскочили на авансцену и со смехом начали как бы заново проигрывать реплики участников застолья. Зачем они затянули финал? Уж не для того ли, чтобы сила Ивановой любви успела оживить Авдотью, как поцелуй принца оживил мёртвую царевну?

Вот такой неожиданный Островский! А у мастеров курса есть намерение создать студенческий театр, чтобы у начинающих актёров была возможность регулярных встреч со зрителями. Планов много: Игорь Костин обещает новые постановки самых разных драматургов — от Горького до Коляды. Буду ждать...

_{За фото спасибо Анне Шестаковой и Наталье Елизаровой}

_{Оригинал — на странице автора ВКонтакте.}