ПРО КОНЯ ОГНЕГРИВОГО И ПРО ВРЕМЯ БЫСТРОЕ

Ну вот и 17-е февраля подоспело. По восточному календарю, стало быть, «эпоха» Года Лошади начинается. В связи с чем имею честь предложить вашему благосклонному вниманию почти шуточное стихотворение-лубок из своего давнего цикла «Поэтический гороскоп». Ну а посвящается сей лубок, разумеется, Году Лошади. Смею надеяться, что Вы, уважаемый и благосклонный читатель, улыбнётесь… Итак, поехали-помчались!..

Круп – холёный, кровь – огонь,
                      нрав – игривый, –
застоялся в стойле конь
                      огнегривый.
Днём работал в меру сил,
                      подневолен,
ел овёс да воду пил,
                      был доволен,
мух отмахивал хвостом,
                      ржал-смеялся...
Не подозревал он, что
                      застоялся.
Иногда лишь в смутных снах,
                      словно жало,
что-то сладостное в пах
                      подступало.
Конь во сне копытом бил,
                      ждал чего-то,
но хозяин приходил:
                      «На работу!»
И мгновенно этот сон
                     забывался,
и, овса откушав, конь
                     ржал-смеялся...

(Многоточьем годы я
здесь отметил).

...Как-то Вольного Коня
                     конь наш встретил.
Вольный Конь светился весь
                     вольной волей,
Вольный Конь сказал, что есть
                     лучше доля –
для того, кто взять расчёт
                     не боится;
что на свете есть ещё
                     кобылицы...
Рассказал – и след простыл.
                     В ту минуту
конь, волнуясь, ощутил
                    в сердце смуту,
ощутил, что ковыли
                    пахнут душно;
ощутил, что кобылиц
                    нет в конюшне;
понял: там, где есть замóк, –
                    нету ветра;
да и стойло-то само –
                    восемь метров...

Вот ещё немало дней
                    вдаль уплыли,
и на волю всех коней
                    отпустили.
(С волей был вопрос решён
                    не за понюх, –
просто новый к ним пришёл
                    главный конюх).

После снятого табу –
                    как летел он! –
застоявшийся табун
                    духа, тела!
Мчится наш счастливый конь,
                    пыль клубится!..
И встречает в поле он
                    кобылицу.
Посреди густой травы
                    кобылица...
(Здесь перо моё, увы,
                    не годится).
«Кобылица та была
Вся, как зимний снег, бела,
Грива - в землю, золотая,
В мелки кольца завитая...»

Сладострастно льнёт к коню,
                    хвост поднялся...
Только конь – ни тпру, ни ну.
                     Застоялся.
Весь табун застыл в степи
                     беспокойно,
обессиленно храпит
                     каждый кóнь в нём.
И никто, никто не смог.
                     Застоялись...

Вы читали мой лубок,
                     улыбались...
Что ж, писал я в меру сил,
                     пусть их мало.
Мёд, вино и пиво пил,
                     в рот попало.
Бил тузами бубну-масть
                    с криком «ну же!»,
ведь обузданная страсть –
                    смерти хуже.
И никто мне не судья,
                    знаю точно,
потому что вижу я,
                    ставя точку,
как, кляня свою судьбу,
                    в кровь разбитым –
обессиленный табун
                     бьёт копытом.