Бескрайнее небо и безграничная любовь

Если вы что-то слышали про комплекс отличницы, то, умножив его на бесконечность, вы получите примерные показатели в категории, быть «ребёнком учителя». Возведите результаты в пятую степень — и вы получите меня, младшенькую в учительской династии.

Ты всегда на виду. Ты не можешь держать скелеты в шкафу, потому как мастер по шкафам непременно окажется учеником кого-то из «моих». Так что пока не придумали бесконтактные виды уничтожения человечества, я буду смирной. Вы меня знаете.

1

«Оооо, да я Вас знаю», — искренне возрадовался патологоанатом, когда я приехала забирать из морга двоюродную бабушку.

Я кисло улыбнулась. Обстановочка не для творческих встреч.
«Вы не беспокойтесь, — приблизился он ко мне, — мы вашу тётю не вскрывали. Всё хорошо», — таинственно шепнул он мне на ухо.

Это вообще для меня лишняя информация!

Но на слове «хорошо», маэстро бальзамирования вдруг обхватил меня своими натруженными руками, и душевно прижал к себе. Прижал основательно так, чтоб я прониклась, насколько всё хорошо. Такое бывает: тебя обнимают, а ты прикидываешь, как бы выскользнуть из одежды…

«Ооо… да я вас знаю, — сказал директор кладбища, — я учился у Вашего батяньки!».

ВременнОй отрезок другой. Персонажи поменялись. Но меня опять знают, а значит, раскардаш откладывается. Я опять «приглашённая звезда»…

«Очччень приятно, — откликнулась я на любезность, и захлопнула дверь кладбищенской сторожки. — Очень приятно, что Вы меня знаете…»

Юмор нас спасает. Если мы перестанем смеяться. Перестанем надеяться, что однажды вместо директора кладбища перед нами появится специалист местного архива, с пыльным документом, подтверждающий право на золото Колчака. И золото откопают, в самом центре Омска, на Партизанской, да-да, именно там, где прозектор хотел, чтоб я нашла утешение в его горячих объятиях.…

Люди могут не знать моего номера телефона, но достаточно бросить клич и любая инфа дойдет до меня рано или поздно.

Или поздно…

«Что-то там с крестом на могиле у бабушки, — донесли до меня почтовые вороны. — Что-то горело. Тебе передал директор кладбища, вроде, жгли пух».

Утром, насколько позволяли суеверия и сонное солнце, я поехала проведывать своих, покинувших Омск, но навсегда оставшихся в нём.

У вас тоже так? Чтобы вспомнить, где повернуть, доходите до знакомых фамилий. Вот здесь надо...

Ой, смотри, памятник, поменяли, как теперь ориентироваться-то будем?

А это кто-то новый, венков столько.

А эта совсем сравнялась с землёй. Никого не осталось, поди…

Я шла по безмолвному кладбищу. Ни травинка не колыхнется, ни веточка. Никаких споров. Никаких обид и уточнений. Зелени столько.

И птицы…

И…

Я не поверила своим глазам. Сожженные кресты… Один, два… Вон, смотри, третий. И там ещё два.

И у моих.

Скелеты сгоревших венков — жуткое зрелище. Цветы, видимо, вспыхнули мигом. Обожженные каркасы приварились друг к другу, словно проржавевшие останки корабля на дне океана, и вопили о случившемся.

Конечно, кресты горели не от пуха. Была зажигательная вечеринка. Или факельное шествие.

Не важно, какой именно знак сгорает, крест или что-то ещё…

В такие минуты выгораем мы. Превращается в пепел наша возможность чувствовать…

Камни в сердце, доктор… Это лечится?

Я присела на старую оградку.

Так Кутузов смотрел на Москву.
Вокруг — погорельцы и равнодушные птицы.
На всех одно синее небо и один пакетик с печеньем.
И прощение того, кто играет с огнём.
Мне б ему только в глаза взглянуть.
Я б ни слова не сказала.
Я б не ругала, я б не стреляла.
Я бы молча смотрела.
Хотя, это уже не важно.

Могила на восемь персон и по-простому накрытый столик. Все будут накормлены. Все будут любимы.

И хлебушек на стопарик.

Укрываю сердцем, как снегом, корни к зиме.

«Никому не стонать! Никому не ныть, — цыкнула я на предков, — я обязательно что-нибудь придумаю. Вы меня знаете…»