«Эмоциональный ожог» после «Искупления» по-омски

Честно признаюсь, текста романа Фридриха Горенштейна в глаза не видела, так что на просмотр сценической версии новосибирского режиссера Алексея Крикливого шла с пустой головой и смутными представлениями. У входа в театр насторожил возмущённый мужской голос: «С ума они сошли, что ли, Горенштейна ставить?! » Каюсь, в защиту писателя ничего возразить не смогла по причине, указанной выше, но пустота в голове начала понемногу заполняться.

В партере взгляд некстати упал на суровый лик борца за театральную нравственность Льва Степаненко, безжалостно вскрывающего гнойники и нарывы на теле омской Мельпомены. Беспокойство стало овладевать душой дремучей домохозяйки, некогда пописывавшей эмоциональные отклики для печатных СМИ. Однако ж присутствие в зале завсегдатаев премьер г-на Курцаева и четы Калининых несколько приободрило.

После третьего звонка театральный этикет по традиции попирался ногами и телефонами: впотьмах бродили опоздавшие, тренькали средства связи с внешним миром, нарушая хрупкий внутренний мир уже погрузившихся в священнодейство. Кое-то умудрялся покинуть зал, не дожидаясь антракта. Но на то была веская причина: тема спектакля, как вы уже, наверное, догадались по названию, была отнюдь не «трэш и угар», а хождение по мукам советских людей в послевоенное время.

От рева паровозных гудков, мрачных персонажей в ватниках и кирзовых сапогах и закопченных колонн сразу стало понятно – жутко страшная вещь это «Искупление». На дворе 1946 год, но говорить об окончании войны рано – она продолжается в душах героев спектакля. Как у Достоевского, «дьявол с Богом борются, а поле битвы – сердца людей». Злая и нервная 16-летняя максималистка Сашенька от обиды и ревности пишет донос на свою мать, ворующую крохи с кухни для комсостава. Бывший студент философского факультета лейтенант Август приезжает в город, чтобы найти могилу семьи. Его родителей, сестру и пятилетнего брата зверски убил сосед-башмачник. Размозжил головы кирпичом и сбросил тела в выгребную яму, предварительно набив рты несчастным испражнениями. Дурковатый дворник Франя, не особо сочувствующий семье зубного врача, все-таки вытащил и унес тело маленького мальчика на кладбище, потому что «дитё есть дитё». Полоумная старуха каждый божий день идет по семь километров пешком в городскую тюрьму, в тщетной надежде передать сыну, страдающему туберкулезом, пряничков. Если опустить, что смертельно больной сыночек добровольно пошел в полицаи, да еще и писал жалобы на немцев, не желавших принимать туберкулезника на работу, то получается очень душещипательно. Еще был профессор-заключённый, весьма любопытно рассуждающий об искуплении, которое доступно единицам. Холодной зимней ночью эти люди выдалбливают тела родных Августа из замерзших нечистот, и перед каждым открывается бездна…

Зритель до и после «Искупления» - уже не один и тот же человек. Он не сидит как истукан, рефлекторно пережёвывая увиденное. Он мучается от ужаса и безысходности, как на пресловутой адовой сковороде. Он получает «эмоциональный ожог».

Два часа первого действия пролетели на одном дыхании. В антракте две дамы рассуждали, что такой спектакль был бы более уместен на Страстной неделе, а не на открытии очередного театрального сезона. Но досмотреть «Искупление» вернулась большая часть зала. А вот второе действие несколько подзатянули (опять же на мой неискушенный взгляд человека с улицы) и эффект был смазан. Тех же, кто еще только собирается на «Искупление», хочу предупредить: спектакль требует усилий: в нем много мучительного. Эта вещь для человека с головой, думающего и умеющего отзываться на чужую боль.