У доброты, как и у фашизма, нет национальности

В 20-х годах прошлого века прадед вывез в степь мою семилетнюю бабушку и двух младших своих дочерей и оставил там. Велел подождать и не вернулся. Как в сказке Морозко, мачеха не хотела чужих детей кормить, вот и бросили их в степи. Хорошо, хоть не зимой среди волков, а то б на бабуле род и прекратился бы.

Семилетняя девочка повела меньших сестер через степь, шли долго, пока не уткнулись в казахский аул.

Девочек разобрали по домам милосердные казахи и воспитывали их много лет. Помогали и потом, чем могли, когда девочки выросли. Не использовали, как рабынь, не унижали и не били, кормили, одевали и в люди отправили.

Бабулю потом забрал к себе русский военный в Омск, и в русской семье она стала рабыней. Весь дом был на ней: скотина, готовка, вода, дети. Ей было 13 лет. Ходила в обносках, ела по праздникам, в школу ее не пускали. Пока их соседка не стукнула в органы. Тогда хозяйка сшила ей пальто из мужниной шинели, купила сапоги, ей заплатили немного денег и разрешили школу.

Бабуля (польско-литовская голубоглазая блондинка) до самой смерти помнила казахский язык и добрых людей, что не позволили трем сестрам погибнуть в то тяжёлое время.

Я к чему это? У доброты нет национальности, как и у фашизма. И когда при мне кто-то начинает калибровать людей по национальному признаку, меньшее, что я могу сделать, — это отправить человека в места, откуда не вернёшься с достоинством, но могу и с вертухана левой ногой, как у нас на районе говорят...