Про одного классика и Советскую Армию

Самыми первыми из нашего полка должны были ехать именно мы – шестеро солдат, совершивших, без всякой ложной скромности, подвиг. Командир полка сам вызвал нас к себе и напомнил, что он свое офицерское слово держит и отправляет нас самыми первыми в самый первый день, как только снова разрешили демобилизацию после чехословацких событий.

Но, оглядев нашу великолепную шестерку гвардейцев, полковник вдруг сказал начальнику штаба: «Ну, разве можно их всех сразу отпускать?! Это ж – до первого патруля, до первой комендатуры.» Начштаба кивнул. Отцы-командиры хорошо знали, что мы не только отличники боевой и политической подготовки, но отличаемся и совсем по другим рубрикам: «настоящие буйные», способные не только на боевой подвиг, но и на другие «подвиги». «Давай, отправляй троих завтра в среду, а следующую тройку – в четверг». «Есть». Потом батяня пожал каждому из нас руку и сказал свое скупое «Спасибо за службу».

Ну уж нет. Мы, пройдя огни и воды, столько раз мечтали: как мы отметим выход на свободу, и обязательно все вместе. Поэтому первая тройка доехала до Томска и задержалась там на день, дожидаясь остальных. Назло командиру мы всё-таки присели в железнодорожном ресторане все вшестером. Хорошо посидели. Потом мы выбрались на Транссибирскую магистраль (Томск-то на отшибе в аппендиксе на 84 км). Банкет продолжился в ресторане на станции Тайга. Отличный, кстати, ресторан. Там же уже была территория шахтерской Кемеровской области с намного лучшим снабжением, чем научно-студенческий Томск. Там мы тоже очень хорошо посидели.
Но дальше наши пути расходились: пятеро ехали на запад, а мне одному путь лежал на восток. Последнее, что я помню, это посадку моих однополчан в вагон: объятия, пьяные слезы, клятвы в верности солдатской дружбе, обещания писать и приезжать друг к другу в гости. И затем я остался один на перроне. Самое последнее, что я помню – это красные огоньки последнего вагона поезда, увозящего навсегда моих сослуживцев…Всё. Далее – обрыв ленты…

Просыпаюсь я наутро со знакомым многим мужикам острым вопросом: «Где я?»…Смотрю, лежу в чистенькой кроватке. На белоснежных простынях. Боже! Ничего не помню. Как я сюда попал?

Смотрю, мой парадный мундир лежит аккуратно по уставу сложенный на табуретке, сапожки тоже в правильной позиции, и даже звездочка на фуражке смотрит туда, куда ей и положено смотреть. Так, может быть не всё так плохо. Спросить не у кого. Но по обстановке я догадываюсь, что я не в военной комендатуре отдыхаю, это – «Комнаты отдыха» для транзитных пассажиров. Поднялся, умылся, оделся, привел себя в порядок и выхожу в коридор. Там за столом сидит дежурная тетенька. Я осторожно начинаю задавать ей наводящие вопросы: как, мол, и что. Она не очень понимает меня. Тогда я прямее спросил: «Как я сюда попал?» - «Как обычно: денежку заплатили – я вам коечку отвела.» - «И всё было нормально?» - «Ну, да. А в чем дело-то?» - «Нет, нет, всё в порядке. Спасибо.»

У-ф-ф!! Отлегло. У меня такое бывало по молодости: веду себя после выпивки вполне прилично, а память отшибает. Временная амнезия.
Выхожу в зал ожидания. Хорошо-то как, Господи. Стоп! А где мои вещи? Ну, «вещи» - это громко сказано. Я с глубоким презрением относился к тем, кто исповедовал культ «дембельского чемодана», который положено было сооружать, комплектовать и украшать весь третий год службы. У меня вообще не было чемодана, как и «дембельского альбома». Все свои пожитки я сложил в старый черный рюкзак, с которым ходил на тренировки. Но где он? Память мне ничего не подсказывала. Тогда я включил автопилот. И он привел меня к стойке автоматических камер хранения. Я тупо подошел к одной из ячеек и остановился. Требовать от меня вспомнить шифр было бы жестоко. (Как позднее выяснилось, я вчера, в том состоянии, поступил очень мудро: набрал номер своего автомата, который и до сих пор помню. Но вот уже трезвым не догадался его набрать.)

Я обратился к дежурной по вокзалу. Но она сказала, что тут без милиции не разберемся. Вызвали старшину. Он подошел к ячейке и строго спросил меня: «Какие вещи? Опишите.» - «Рюкзак. Черный.» Дежурная вскрыла ячейку – действительно черный рюкзак. Автопилот меня не подвел. «Что в рюкзаке?» - спрашивает старшина. Я догадываюсь, что для подтверждения прав собственности и опознания нужно не мыльницу с зубной щеткой называть, а что-то характерное, особенное именно для моего багажа. И я вспоминаю. А чего там вспоминать: рюкзак-то был наполовину пустой. Только одна вещь и была, кроме обычных дорожных приборов. 

- «Белинский» - отвечаю я старшине.
- «Какой Белинский?! – изумился служивый.
- «Который Виссарион Григорьевич.»
- ??? !!
- «Ну, книжка такая.»

Старшина с дежурной удивленно переглянулись, и милиционер начал развязывать рюкзак. Первым же ему и попался большой тяжелый том В.Г.Белинского. Это было старое издание – все его работы в одном томе. Черный переплет с облупившимся местами золотым тиснением. Это было всё, что я нажил за три года службы. Старшина был потрясен. Дежурная по вокзалу – не  меньше.

И как они меня тут зауважали!!

Старшина бережно положил фолиант в рюкзак, аккуратно его зашнуровал и вручил «багаж» мне: «Держи солдат. Твои вещи.»
Они продолжали разглядывать меня с изумлением и очень ласково стали разговаривать со мной. «Домой? Совсем? Отслужил? Мать, поди, заждалась. А где родина-то? Далеко путь держишь?» - «В Красноярск» - говорю. Тут дежурная подсказывает: «Через 40 минут скорый Москва-Пекин идет. Быстро домчит. Если будет проблема с билетом – подходи, я помогу.» - «Спасибо».
Старшина отдал честь: «Счастливого пути, гвардия!»
Вот как простые люди у нас уважают классиков! А вы говорите!