Нас учили говорить правду

Нас учили говорить правду. Нам всегда говорили правду.

— У тебя слишком маленькие глаза.
— У тебя слишком широкие плечи.
— Тебе не идет этот цвет, ты слишком бледная.

Нас не учили делать шаг навстречу, не ранить других, принимать людей со всеми их косяками. Нас учили быть честными. Во имя беспощадной ясности и сокрушительной свободы.

Как-то я сидела в кафе с другими азиатскими дамами. Более азиатскими — Китай, Гонконг, Япония. Одна из них сказала задумчиво: «Мне жаль, что мне не удалось побыть американским ребенком или хотя бы подростком. Они тут за 18 лет получают столько принятия, что потом на всю жизнь хватает. Им говорят — ты самая красивая девочка в мире. Нам так никогда не говорили».

Я, со своей славянской прямотой:

— А мне просто говорили — не сутулься, зад не отклячивай и пузо не выпячивай!

Все смеются. Им тоже говорили. Но им неловко сказать это вслух. Девочка из Японии, похожая на фарфоровую статуэтку:

— Да, «не сутулься»… и еще что я толстая.
— Ок, ну и чему тебя это научило?
— Что я не очень красивая и потому надо лучше учиться в школе.

Она хорошо училась в школе и в колледже тоже, у нее отличный муж и симпатичный домик в Риджвуде. Она очень благодарна своим родителям. Но она до сих пор считает, что она не очень красивая… и почему-то — что не очень умная.
Я вспоминаю, как это было у меня. Нет, я не стала учиться лучше, когда поняла, что не могу не сутулиться и мои глаза никого не поразят в самое сердце. Просто сделала это не очень важным на каком-то уровне моего сознания… Ну, как мне тогда казалось. А когда все отрочество и половину университета носишь джинсы старшего брата, растянутый свитер и куртку модели «друг детства залез на шею и там умер — и уже давно», то можно надеяться, что не так видно, что ты сутулишься и пузо выпячиваешь. Не в деньгах было дело, хотя денег тоже не было, но как-то же одевались другие люди. Просто надо было спрятать это чертову правду.

Мне тоже жаль, что я не росла так, как растут дети, которых я сейчас здесь вижу. Которым в глаза и за глаза говорят, что они красивые, талантливые и могут абсолютно все. Наверное, на самом деле это потом становится подушкой безопасности, которая их спасет во время неизбежных разочарований и травм. Но, скорее всего, гремучая правда нашей культуры тоже в чем-то нам помогает… просто в масштабе собственной жизни этого не отследишь.

И маятник качается в другую сторону — моим детям дана свобода экспериментов. И я раз за разом заставляю себя создавать из ничего резерв принятия, которое вообще-то моей культуре чуждо — я была уверена, что у меня нет этого органа, что я умею. Но потом чужой мальчик за много тысяч километров от меня, мальчик с подведенными глазами, мальчик, не вылезающий из видеоигр, пересказывает мне одну из моих любимых книг — так, что ее родной папа не узнал бы. И я говорю ему: «Этот разговор с тобой мне был гораздо интереснее, чем все разговоры о литературе в моей жизни». И вижу, как этот мальчик — новое поколение, вынужденное жить в той же культуре правды — удивленно улыбается.
Я не была таким ребенком. И мои дети уже почти выросли, я не успела стать для них таким родителем. Но остается это «почти», и жизнь не кончается.

Оригинал в Фейсбуке автора.