Обаяние инфернальности

Организаторы фестиваля предложили гостям сыграть ещё один — дневной — спектакль, и билеты вновь раскупили в момент. Что ж, спектакль того стоит!

Сценография сразу погружает в атмосферу хаоса: сваленные в кучу стулья, какие-то полки, столы, лестница... Из этого, казалось бы, бесполезного нагромождения, в нужный момент извлекается необходимое.

Но в начале — на авансцене, на фоне этого хаоса, железная кровать, на которой молодой человек проговаривает самому себе, возможно, прямо сейчас рождающиеся у него идеи о том, что есть люди «обыкновенные» и те, которым «всё позволено». Ну да, это Раскольников — похожий на поэта Бориса Рыжего актёр Эдуард Глушков. Во всём его облике уже с самого начала есть некая обречённость.

Хаос здесь и пространственный, и временной. Вот к сидящему на кровати, вроде бы, в своей каморке, Раскольникову подсаживается Мармеладов (Леонид Лехнер) с бутылочкой и рассказом о том, что «человеку некуда идти», о том, как Соня жертвует собой. И если Дуня, матушка Раскольникова или Марфа Петровна выглядят вполне как дамы 19-го века, то Разумихин или Лужин и сейчас затерялись бы в толпе «пиджаков». Порфирий так и вовсе на длинноволосого рокера похож. А Раскольников и Свидригайлов — в почти одинаковых, не обозначающих никакого времени плащах, разве что у бедного студента он поношенный и грязноватый, а у «солидного» Свидригайлова — новёхонький. Но, конечно, не только внешний знак — плащ — объединяет этих героев. На обоих — печать обречённости. Только Свидригайлов (Алексей Терёхин) уже осознал свою обречённость, приговорил себя к ней, а Раскольников — ещё нет.

Самый радикальный выход из времени — образ Сони: короткие пышные юбки, яркий жилет на белую блузу — а la солистка ансамбля немецкой песни и пляски. Что бы это значило? Что эта зараза — продавать себя, чтобы выжить — из проклятой Европы завезена? Но если так ставится вопрос, то суть Сони должна вырываться за рамки этой навязанной внешними обстоятельствами роли! Увы, этого не происходит. О Соне (Мария Резанова) мы больше узнаём от других персонажей, чем от неё самой. А она на сцене, кажется, лишь для движения сюжета. Куда живее здесь кухарка Настасья (Татьяна Куклина), едва ли не единственный человек, по-настоящему сочувствующий Раскольникову.

Хаосу «здешнего» мира противопоставлена гармония мира «иного»: и старуха-процентщица, и сестра её Лизавета, а затем и Мармеладов — уже там, где свет и белая скатерть, и чайный сервиз, и цветы... Чаёвничают да наблюдают за метаниями тех, кто ещё в юдоли земной. Поджидают их. И дожидаются. Вот и Марфа Петровна теперь с ними, и матушка Раскольникова...

Между этими двумя мирами существует Свидригайлов: то кружится в танце с Марфой Петровной (прекрасная Елена Зорина), то наблюдает за «небесным чаепитием»... И принять окончательное решение ему помогает вся эта компания, окружив доброй такой поддержкой. Выстрел — и он в небесной «Америке», где свет, чистота, красота. Гармония, одним словом.

Рассказать историю Родиона Раскольникова за полтора часа режиссёру Олегу Пермякову удаётся ещё и благодаря музыкально-пластическому решению спектакля. Сцены из романа соединяет музыкальная партитура, вовлекающая в свой ритм всех героев: они, пританцовывая, переходят из сцены в сцену. Благодаря музыке хаос, пусть на мгновения, но становится гармонией.

Да, есть в этом спектакле обаяние инфернальности. Возможно, благодаря этому кто-то из обладателей Пушкинской карты даже захочет взять в руки книгу. Дай-то Бог!

Оригинал в Facebook автора.