Порча

В конце всех концов портится всё. Что-то портится убедительно, и о таком мы говорим: «Выдержано временем». Ха. Так точно. Падает зрение. Снижается слух. Опорно-двигательный тоже не ахти, что выдаёт даже в пиковых состояниях. Портятся нервы. О! О, как они портятся, это невыносимо, они портятся, и всё то и дело слетает с катушек. Но по сравнению с тем, как портится характер, всё остальное — семечки.

Каждый вечер я поправляю передник, тычу указательным пальцем в переносицу, с целью поправить уползающие очки. И строго спрашиваю себя: «Что? Что, моя радость, ты сегодня сделала плохо?» И потом я вдумчиво перечисляю все случаи своего сегодняшнего морального падения, вопиющей глупости, немотивированной агрессии, животного страха, низменной лени и неуёмного тщеславия. На это уходит некоторое время. Потом я делаю паузу, во время которой порицаю себя. Скорблю над своим несовершенством. И снова спрашиваю себя: «Что, моя, радость, ты сделаешь завтра, чтобы исправить то, что ты сделала сегодня?» Думаю. Торжествено клянусь. Ищу в себе мужество. Испытываю сомнения. Поддаюсь предательским мыслям о несовершенстве всего сущего и своем скромном, на фоне мирового хаоса, местечковом несовершенстве. Потом я грущу о себе и в самый последний раз прощаю себя. А тот, кто прощен, может рассчитывать на подсластитель. Ну, или хотя бы на чай с яблоком. И баиньки.

Там мы со мной и договариваемся обычно. Но не сегодня. Сегодня характер испортился настолько, что даже я сама стала тяготиться собой. На все предложения, вопросы, пожелания, все ответы звучали примерно так:

— Кто медленно едет? Я еду нормально, размышляю. Это все вокруг едут быстро! Не нравится, выходите и идите пешком!
— Кто не прав? Вы сами все не правы. А я как раз совершенно права! Да, всегда.
— Аллё. Какую ещё выставку надо организовать? Каких керамических школ? Где у нас школы? Это, по-вашему, школы??? Я вас умоляю!
— Не буду я ни в чем участвовать! И никуда не пойду! И звонить не стану никому, сами звоните друг другу. А мне не звоните! А я вообще даже и трубку не возьму... Вот!
— Это ужасная музыка. Выключите её. Нет, моя музыка тоже ужасна! Нет приличной музыки! Выключите вообще всё.
— Я не буду эту работу делать. Я хочу другую работу. А эту не хочу. Меня тошнит уже от этой работы. Сами делайте её.
— Не стану я это есть! Сами это ешьте! Если хотите опухнуть... Что я буду есть? А НИЧЕГО!
— Ужасно всё. Все ужасные. Всё вокруг ужасное. Жизнь пролетела и она была ужасна!
— Оставьте меня! Это всё бессмысленно. Никто никому здесь не нужен. Все врут! Да, и эти тоже! О, а эти всегда врут, а сейчас особенно!
— Все мои надежды давно рухнули. И не будем об этом. Мне осталось просто дожить... И оставьте меня!
— Откуда этот запах? Кто из котов обоссал мою сумку??? Как это нет? Да точно обоссал! Вот... и коты против меня!
— Господи Боже! Зеленоглазый мой... Ну к чему все эти бессмысленные телодвижения? ((((((
...................
И вот так весь день. Как скрипучая хлопающая дверь. Как старый ржавый утюг, не способный не то, чтобы обжечь, но и даже согреть. Как испитый чайный пакетик, зачем-то брошенный опять в кипяток, болтающийся бесполезным бурым комком в гранёном стакане Веры Мухиной. Как та молодящаяся тетка из восьмой квартиры, которая паркуется, как лосиха, и занимает одна три места во дворе, а приличным людям негде встать, а она ещё и комментирует, во всю свою луженую, закалённую барахолкой, глотку. Как её очумелый сожитель, плюющий, из вредности во все по очереди клумбы. Как... как сто тысяч братьев любить не могут.
Как...

«... как палуба, 
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом,
за давностью,
покажутся такими милыми.

Да.
Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом
до странности
покажутся тебе
широкими,
покажутся большими,
пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины... »

Ну и в том же, конечно, духе.

И потом, внезапно, находишь себя, сидящей на полу, у своей большой грифельной доски, рисующей что-то опять мелом нужное. Неистово штрихующей область перехода света в воображаемую тень. Что-то измеряющей большой деревянной линейкой и стирающей испорченные линии. И находишь этот чертеж великолепным. А жизнь прекрасной. А ночь короткой. А день многообещающим. А, блин, где сига? А, я же давно не курю, ты чего???

И тогда замечаешь себе: «Портится, моя радость, не только характер. Память! Твоя память безнадежно испорчена. Она совершенно упускает, что твой характер испорчен и что твоя жизнь кончена. И что тебе все противны. И ничего не интересно».

Хуже всего у нас с памятью.

На фото: «Злая женщина» (Красный Цветок).
Горячая эмаль на меди. 2019.