Любовь, похожая на шизу

Час с четвертью перевозбуждённый зритель в компании легендарных омских памятников блуждал по тоннелям родимого метро и «варился» в патриотическом бульоне, обильно сдобренном надеждами и комплексами «третьей столицы». Отец психоанализа Фрейд отдыхает…

То, что не удалось в свое время всемогучему «Мостовику», получилось у молодого петербургского режиссёра Дениса Шибаева и не менее молодого омского автора Серафимы Орловой — они сбили с дороги «классический театр», пошли не от Станиславского, а от схемы омского метрополитена и раскопали-таки новое метро в душах горожан.

1

Как говорится, слава тебе, господи, театр и пьеса нашли друг друга, а спектакль — своего зрителя…
Мне кажется, «Про город» сделает кассу. О нём станут жарко спорить, на него, как на водопой, поведут ближних и дальних, местных и иногородних, потому что в нём — про нашу «счастливую» жизнь, про Омск — город сложной судьбы, мизерных зарплат, непомерных амбиций и обманутых ожиданий; потому что он «в лоб» и без всякой там зауми.

Здесь не надо думать, не надо задавать «мучительных социальных вопросов», за тебя уже всё придумали и озвучили, а ты — смейся.

Смейся, дурачок, валенок сибирский, недотыкомка, паяц омский, потому что Колчака отправляют варить щи, а ноги сантехника Степаныча вот-вот устроят мировой потоп, потому что наркоман с Космического проспекта обречён «держать» Луну, а два монументальных Фёдора Михайловича, как торгаши с оптовки, выясняют, кто из них подлинный.

Здесь «Прощание славянки» вышибает скупую мужскую слезу, «Когда уйдём со школьного двора» — женскую, а «Всё летит в п…у» — молодёжную. И над всем этим бредом плывёт инфернальный «Омский вальс»: «Я люблю, я люблю наши омские улицы/ В этот час, когда светят кругом фонари».

Час с четвертью за моей спиной бушевал переполненный зал, смеялась и аплодировала моя родина, мой безумный город, который матушка-Москва оставила с носом, у разбитого корыта, как старуху из пушкинской сказки.

Я не разделяла всеобщего возбуждения и радости. Я впала в оцепенение от бешеной энергии любви, которую зал испытывал к своему родному городу, когда во время спектакля ему наступали на все больные мозоли и «надавливали на все стереотипы».

Когда паралитическое действие премьеры сошло на нет и причудливая вязь нейронов в голове обрела, наконец, способность шевелиться, захотелось спросить кого-нибудь знающего: «А театр ли это?» И если это — театр, то не иначе как вся сфера земная перевернулась.

В душе ничего не плескалось, ничего не отражалось, ничего не зарождалось. От потрясения я притихла, как напуганная гадюкой курица. Мне из каждого угла — свят, свят! - мёртвый Гоголь мерещился: «И будут все скалить зубы и бить в ладоши. Чему смеётесь? Над собой смеётесь!»

2

…Год назад в «Пятом театре» задались целью поговорить со зрителем об Омске. Сценарий к спектаклю писали долго, всё-таки «путешествие по подсознанию города Омска, позволяющее увидеть зрителям его тайны, страхи и мечты» — это вам не баран чихнул.

Что же такое, спрашивает нас «Пятый театр», этот Омск? О, это истинный храм абсурда, «при входе в который вы мгновенно отделяетесь от земли» и, добавлю отсебятины, мозгов (да простит меня неистовый Виссарион).

Семь новелл, семь историй о наболевшем, я бы даже сказала — набившем оскомину, опостылевшем до тошноты, до звенящей пустоты. Но, вероятно, в каждом драматурге живёт патологоанатом, а в каждом режиссёре — садист.

В мифическом омском метро колчаковцы-моряки ведут войну с нижней половиной сантехника Степаныча (верхняя-то на Любинском сидит). Отряд во главе с ресторанным («нормального места так и не нашли») адмиралом взрывает тоннели, а Степаныч, вооружившись разводным ключом, устраняет последствия боевых действий. И так без малого 100 с лишним лет.

На «Колчаковской» зрители-пассажиры знакомятся с колоритной асфальтоукладчицей из народа, но, на мой непрофессиональный взгляд, сцены с её участием не очень удачные, да и сама станция — самая слабая в спектакле.

На «Летовской» (она же психиатрическая лечебница) к костюмированному шествию присоединяется лидер панк-группы «Гражданская оборона». Ожившие монументы помогают Егору Летову сочинять его песни. Зачем? А чтобы неходячий Степаныч встал с инвалидного кресла, открутил вентиль и устроил мировой потоп.

Музыкант Летов как бы ещё не памятник, но после такого спектакля, я полагаю, он обязательно им станет.

Не приходя в сознание от забойной композиции «Винтовка – это праздник», зритель стремительно несётся на станцию «Авангард», где его ждёт alter ego.

«Красно-чёрным громом, разметая всех, красно-чёрным громом в Омск идёт успех» - скандирует фанат нашей любимой команды, которая, увы, уже не наша, а балашихинская, и станет ли когда снова нашей, бабушка надвое сказала.

Разумеется, за бетонным забором, отгородившим «Арену» от Омска, никто не играет в хоккей. Омич «болеет» сам с собой.

3

«Это шиза», - ставит диагноз папе-болельщику сын-подросток и вызывает «Скорую».

Но прибывшие медики солидарны со своим пациентом. «На песке построили, трещина пошла, деньги разворовали, а таких, как этот придурок, 10 тысяч». И что с ними делать?!

«О незаслуженно забытой роли омской каторги в формировании гения» под «Школьный вальс» рассуждала танцующая учительница. А на видеоэкране мелькали фото «выпускников» - каторжан, в том числе анфас и профиль её самого успешного сидельца Фёдора Достоевского.

Омичи, нам есть чем гордиться, читалось в нехитрых па педагога. Это наша каторга дала будущему гению мировой литературы время для поиска тем, которых ему хватило на всю жизнь.

«Вам повезло, - обращалась она к ликующему залу,- вы уже живёте в Омске. Омская каторга ждёт своих птенцов, её двери всегда открыты для людей креативных. Добро пожаловать на Омскую каторгу!»

Временами мне казалось, что я присутствую на капустнике в клубе железнодорожников, а порой спектакль напоминал КВН. Ну, как будто ведущий Масляков спрятался за кулисами и шепчет актёрам: «А пошутите-ка, ребята, на тему омской каторги». И актёры начинают яростно, с остервенением шутить. Они бросают в зал шутки, «как триумфатор червонцы» и ждут ответной реакции, и реакция следует незамедлительно: публика в аффектации хлопает и хохочет, я бы даже сказала, неприлично громко хохочет.

Впрочем, актёры — ребята молодые, им, наверное, простительно. Слава богу, что в этом «клубе весёлых и находчивых» не «засветились» такие мэтры, как Владимир Остапов и Татьяна Казакова. Провидение ли спасло их от участия в подобном мероприятии, инстинкт ли самосохранения, здравый ли смысл, про то не ведаю.

Будет несправедливо, если не скажу, что один весьма серьёзный момент в постановке присутствовал (когда на станции «Космической» наркоман всё держал и держал Луну, пока не отдал Богу душу). Вот если бы глубже копнули там, где о живых молодых людях, которые пачками уходят в ад, где зрителю есть над чем подумать и потрудиться…

Станция «Аэропорт», на мой взгляд, — самая идеологически выверенная и самая притянутая за уши. Зритель наблюдает, как из Омска провожают Туда некоего Евгения Петровича, а он не хочет улетать, потому как неизвестно, а есть ли Там, за пределами Омска, жизнь вообще. Но отец Иннокентий, резво летающий по сцене на гироскутере, всё-таки уговаривает его: «Миссия у нас такая».

В финале потревожили творчество замечательного писателя Паустовского. Актёр, произносивший правильную и нужную цитату, как бы подытоживал: «Мораль сей басни такова».

4

«Сделайте города такими, чтобы ими можно было гордиться, чтобы в них можно было работать, думать и отдыхать, а не заболевать неврастенией и трамвайным бешенством. Нужно, чтобы город не угнетал сознание, чтобы мы не мирились с ним, как с необходимостью, чтобы мы не ненавидели его как нечто, что сокращает жизнь, а приходили в него, как в свой дом, полный друзей, книг и работы».

Мысль верная, но, по-моему, немного не из этого спектакля…

Со своей стороны хочу предложить уважаемым читателям ещё одно мнение, высказанное человеком, который во время спектакля «Про город» ни разу — я наблюдала — не захлопал и не засмеялся:

- Пропаганда должна — обязана! — быть тоньше. Пропаганда может увлечь, может рассмешить. Но пропаганда настолько «в лоб», ультрадоходчиво, ультрапатриотично, со звериной серьёзностью шуток — такая агитка культурно-массового сознания вызывает неловкое чувство стыда. И ты думаешь, что всем — многим — вокруг это станет очевидно после первой же «шутки»: «Баба — не человек!» Но когда над ЭТИМ ВСЕ смеются, неловкость превращается в страх.
Очень хорошо понимаешь Оруэлла с «пятиминуткой ненависти», хотя это всё ещё история про Омск. Прямо-таки веет госзаказом на нашу счастливую омскую жизнь. И шутки вроде бы разрешены свыше, с барского плеча: пока они смеются, они не выходят на улицы.
Я бы очень хотел надеяться на «второе дно», на эзопов язык. Но верить в это — значит, обманывать себя. По-моему, создатели спектакля добивались именно такой реакции. Они получили восторг зала. Я получил опыт того самого человека, который на известной архивной фотографии не вскидывает руку в нацистском приветствии в толпе.

Одним словом, как советовал Белинский В.Г., «ступайте, ступайте» уже в «Пятый театр» на спектакль «Про город», «живите и умрите» от любви к Омску, «если сможете!»

А если не сможете, поделитесь своим мнением…