Даже если ты живешь в Потьме, можно потихоньку двигаться в сторону света

Когда-то, мне кажется, года полтора назад, весь выпуск «Новой газеты» был посвящен психоневрологическим интернатам. Это была совместная работа нашего проекта «Регион заботы», журналистки Елены Костюченко и фотографа Юры Козырева — тяжелейший и правдивый материал о том, что происходит с людьми за высоким забором ПНИ. Скрытое от глаз, калечащее всех, кто там живет. Социальная журналистика обязательно должна приводить к изменениям. Тот выпуск «Новой» многое изменил: тема адского расчеловечивания в интернатах перестала замалчиваться, очень много неравнодушных людей впервые узнав из «Новой», что соседний с их домом забор — это забор ПНИ. В конце выпуска были даны адреса всех психоневрологических интернатов в стране, стали писать и подключаться к помощи. Трудно поверить, но нет такого города или поселка, где нет интерната. И при этом так мало людей, которые знают о том, что происходит за серыми заборами рядом с ними. В палатах за окнами зданий по конкретному адресу.

Пару недель назад я была в одном ПНИ. Там в интернате проживают 400 человек. А находится он в деревеньке, где всего 200 жителей. И это стремление спрятать калек, инвалидов, юродивых дурачков подальше от глаз «нормальных» людей, это стремление привело к тому, что теперь преодолеть такую искусственно созданную изоляцию, кажется, совершенно невозможно. А власть тем временем заговорила новыми словами: инклюзия, пациентоориентированность, интеграция. Какая инклюзия, какие права и свободы, если люди идут работать в ПНИ не по желанию, а потому что больше работать негде?

Как-то мы ехали в командировку дорогой через болото из Нижегородской области в Мордовию. Ехали как раз в такой незаметный для глаз интернат. Через болото. Ноябрь, снег, ветер, темнота. Леса. Леса — справа и слева. И время от времени леса эти прерываются заборами с колючей проволокой — это зоны. Едем к поселку, который называется Потьма. Психоневрологический интернат в поселке Потьма. Впотьмах.

Там, где появляется интернет, я читаю в телефоне, что Потьма — населенный пункт, организованный в начале 30-х годов как пересылочный пункт — этап Потьминских лагерей ГУЛАГа. Удивительная дорога, как на Колыме: зоны, лагеря, тюрьмы. Там же находится тюрьма для заключенных с ВИЧ и туберкулезом, в которую мы тоже поехали смотреть условия проживания и качество медицинской помощи. И последней точкой нашего маршрута – ПНИ. Это и правда последняя точка маршрута — дальше просто нет дороги. Мы ехали в это страшное место, в холоде и в темноте, а когда приехали, замерли на несколько секунд. Было просто страшно выходить в эту мглу, ветер и в колючую проволоку. Ну какая тут вообще человечность, инклюзия, пациентоориентированность… Как приезжать в это место и пытаться до людей доносить смысл этих слов, обучать их, что-то менять…

Мы угрюмо вышли из машины на снег, где нас встречали человек 5-6, замерзшие, переминающиеся с ноги на ногу. Я тогда подумала: «Вот блин, опять встречает комиссия, опять накрытый стол, а за этим накрытым столом мы должны будем улыбаться и "войти в положение". Ну, конечно, им же тут сложно жить в таких условиях. О какой вообще качественной заботе может идти речь…» Короче, я вышла из машины напряженная, со сведенными скулами, уже готовая к ярости. Руку протянул директор интерната Дмитрий Александрович: «Ну что, я знаю, что вы не любите все эти застолья и показуху, поэтому пошли сразу отделения смотреть? Одно здесь, а одно — прокатимся еще километр».

Знаете, времена и места разные бывают, их не выбирают. Но люди есть абсолютно везде. Те, кто там живет, в Потьме, работать могут или на зоне или в ПНИ. Это очень забавно: те, кто не прижился в ПНИ, идут на зону, а те, кто не прижился на зоне — идут в ПНИ.

Одна из воспитательниц в детском отделении раньше была на зоне сотрудницей отдела кадров. И она говорит: «Не могу, так тяжело там, а здесь такие дети прекрасные». А директор, Дмитрий Александрович, который, живя в этой изоляции, вообще не слышал и не знает сложных слов «пациентоцентричность», «бесшовность». Зато он сам придумал, что лицензировать учреждение надо так, чтобы помощь можно было оказывать и детям, и взрослым, потому что быстро понял: передавать восемнадцатилетних инвалидов в чужое, далекое учреждение — это верная и скорая смерть. Он водил нас по учреждению не показушно, как часто бывает, а честно. Не по чистенькому, вылизанному, существующему для проверок маршруту, а по местам, где есть нерешенные проблемы. Вот тут тесно, тут у нас из-за ковида (а это было еще в карантин) работают техники по сменам, и мы несколько дней без света, так как техник придет только в свою смену. Вот тут у нас ребята живут отдельно, и нужно всегда деньги искать, чтобы что-то докупить. Мы спросили: «Это что, сопровождаемое проживание?» Он сказал: «Не знаю, что такое сопровождаемое проживание, но мы построили на деньги благотворителей маленькие коттеджи и ребята живут там сами. Они живут, ходят на работу, они абсолютно самостоятельны, но числятся у нас». Когда мы объяснили ему, что это и называется сопровождаемым проживанием, он ответил: «А, да? Ну, тогда оно у нас есть».

А когда мы поехали потом за пару километров в детское отделение, заведующая посмотрела на меня с ужасом, когда я спросила, много ли ребят получают психотропные препараты. Она ответила: «Что вы, никто не получает». «Нуу, а как же вы справляетесь с теми, кто избыточно активен?» — недоверчиво спросила я. «Да вот у нас есть парень один, вы сейчас будете ходить — увидите. Он не может на месте усидеть совсем, ходит, пока не упадет, а как упадет от усталости, так и спит. Мы берем его за руку и ходим с ним по очереди, пока не устанем, потом меняемся». И правда, скоро мы увидели мальчонку за руку с миловидной санитаркой. Парень несся куда-то с бешеной скоростью. А санитарка — за ним. Это выбран такой человечный способ взаимодействия вместо аминазина.

В коттедже, который построен на благотворительные деньги, я познакомилась со Светой и Алексеем, которые рассказали, что у них за территорией есть огород, что они там выращивают овощи, подарили мне даже две закрутки, которые я зимой, вспоминая их, съела. И… Важный вопрос: может ли быть реализовано сопровождаемое проживание на территории интерната? Нет, конечно. Но как быть, если весь Потьминский район — это один сплошной интернат. Там за территорией ПНИ начинается зона, потом тюрьма, потом другая зона. У Дмитрия Александровича просто нет другой возможности, поэтому у него сопровождаемое проживание на территории интерната.

Оказывается, если находится правильный человек, то даже если ты живешь в Потьме, можно потихоньку двигаться в сторону света. Дмитрий Александрович ничего не знал про сопровождаемое проживание, но точно понимал, чувствовал, что жизнь в условиях интерната на жизнь мало похожа. Он, как и я в первое время знакомства с интернатской жизнью, до недавнего времени считал, что истощенные дети и взрослые — это результат развития психического заболевания, но когда мы подключили его к новостям, когда стали звать его на лекции, когда его сотрудники вместе с ним поняли, что истощение — это результат социальной депривации, депрессии и, вследствие них, вынужденного голода, то он очень захотел эту ситуацию изменить. Волонтеры, как ни странно, в Потьминском интернате уже есть. Вы увидите объявления для них на фотографиях, но про спецпитание, действительно, просто не знали, а теперь знают.

И оказывается, если тебе не все равно и если ты с одной стороны найдешь волонтеров, которые станут для проживающих тем самым «значимым» взрослым, а с другой — найдешь деньги на специализированное питание для истощенных, то две эти несложные опции вместе могут в корне изменить ситуацию. Человек будет обретать смысл жизни, держа за руку «своего» волонтера, а спецпитание будет давать все нужные организму компоненты, для того чтобы немного восстановиться.

_{Оригинал на странице автора ВКонтакте.}