Звездный час Степана

Степана притащили домой братья Ваня и этот дебиловатый Сирожа, который всё кричит дурным хриплым голосом, как только ему удаётся бегать по улице без цели, держа в руках замшелую черемуховую палку и сшибая ею шиповники-боярышники. Ваня, он, конечно, постарше и от другого отца произошел, чем Сирожа. Ему больше повезло с наследственностью: его зачали ещё в трезвости. Вот он учится хорошо. Чёлку зачесывает набок. И здоровается со взрослыми первым.

А Сирожа, он — нет. Он как в анекдоте:
— Доктор, как мой мальчик?
— Ложитесь на кушетку. Г...о ваш мальчик. Нужно нового делать.

Сирожа к тому же садист. У него вспышки неконтролируемой агрессии случаются периодически, и он давит и мучает всё живое. Фу, короче, а не мальчик. Вот и Степану, можно сказать, повезло весьма относительно, когда Сирожа достал его, ещё маленького, из-под сарая и заорал, что хочет это себе. Ваня рассудил, что надо брать, а то будет хуже. Так Степан начал свой непростой, полный опасностей жизненный путь. В детстве он научился не дышать, когда Сирожа для увеселения топил его в тазу с водой. Научился даже замирать и не двигаться, изображая утопленника — так Сирожа терял к нему интерес, и можно было незаметно исчезнуть под кроватью, например. В ранней юности он отморозил уши, когда выскочил из дома в поисках еды, а когда вернулся, дверь была наглухо закрыта. В более зрелом возрасте он боролся со многими опасностями, и не раз его серая жизнь висела на последней паутинке. Но каждый раз чудесным образом эта паутинка его жизни попадала в золотистый солнечный луч, спектрально переливаясь и кружась. Натягивалась, звенела. И Степан оставался в живых.

Его лицо покрылось шрамами, полученными в боях с односельчанами. Некоторые части тела были частично утрачены, некоторые безвозвратно повреждены. Жизнь — это борьба... Степан стал осторожным и ловким, его мышцы развились, а лицо стало похоже на крепко сжатый кулак — так много в нем появилось мужественной решимости преодолевать тяготы существования в глухой сибирской деревне. Он отрастил усы. Бежать он не пытался. Даже когда Сирожа бросал в него горящие головни и камни, Степан не обижался, а просто уворачивался, ибо жалел по-своему это убогое дитя, произведение вечно пьяных родителей.

Что же до женщин, то вы знаете, женщины непостижимы — им часто нравится шрамирование у особей мужского пола, а непроницаемость мужских лиц они принимают за стоическое преодоление внутренних моральных мук. И за богатый внутренний мир. А еще женщины влюбляются в запах. Во всех перечисленных смыслах Степану повезло: он был покалечен, груб, огромен, вонюч, невыразителен в смысле эмоций, и отбоя от женщин не было. Женщины находили Степана сами. Вставали в очередь. Дрались друг с другом. И замирая, ждали, когда Степан обратит своё внимание на кого-нибудь из них.

Жизнь Степана была хоть и непростой, но вполне предсказуемой, как у большинства: найти еду; спариться; отдохнуть; подраться с соседом, выясняя статус; снова отправиться на поиски еды. Из дома его не гнали, остальное его устраивало тоже. Что-то шевелилось внутри, особенно, когда всходила луна над темными шепчущими деревьями глухой сибирской тайги, но это «что-то» было неясным. Степан часто забирался на один из старых столбов ворот и пел. Тихо, глухо, без слов.

Но однажды. Однажды он увидел ЕЁ. («Тоже мне сюжет, — скажете, да? — Каждый раз одно и то же: увидел её и жизнь пошла под откос»). Но так оно и случается. Каждый раз. От начала всех времён. И до их окончания. Ничего нового. Да. Дынц, и всё, был пацан. И нет пацана. Дело в том, что она приехала вместе с нами на всё лето отдыхать и дышать свежим воздухом. И у неё истошно-синие глаза. Она статная, длинноногая. Блондинка. У неё маленький курносый нос. Она из дворян, говорят, седьмая вода питерским князьям. В Сибирь предки её попали не по доброй воле, а по принуждению, но остались, ассимилировались, прижились, расплодились. Мы, конечно, ею любуемся. А она сохраняет спокойствие, жмурит свои синющие глаза, глядя на июньское солнце и слушает Брамса, пока мы работаем на свежем воздухе.

Мы — художники, забыла пояснить. И когда приходит лето, мы уезжаем в это глухое сибирское село, где тайга и Сибирский тракт, и гнус, и всякие трудности. И лепим там большие скульптуры из глины. Такая у нас коллективная придурь случается — лепить, обжигать, наслаждаться волей, друг другом и нашей судьбой. Потом мы эти скульптуры тащим, пыхтя, в разные углы сада-огорода и там оставляем до лучших времен. Лучшие времена иногда наступают неожиданно. Тогда мы грузим скульптуры в грузовик и увозим на какую-нибудь выставку. Алгоритм, в целом, наверно, ясен, да?

И вот. Степан увидел ЕЁ. Степан обезумел от страсти. Она осталась индифферентна к его призывам, намёкам и письмам. Он писал размашисто, прямо на наших скульптурах: «Люблю-нимагу». Она игнорировала Степана. А наша мама, однажды войдя в дом и увидев прямо перед собой незнакомую наглую, огромную морду, покрытую шрамами, спустила на пришельца нашу немецкую овчарку Тильду Свинтон. Маму можно понять: Степана никто не звал в гости, он просто влез в окно, влекомый своими желаниями. Ату его, ату! Степан, опытный боец любовного и иных фронтов, молниеносно сгруппировался, выпрыгнул в окно и так ушел от погони. На некоторое время мы о нём позабыли.
Пришла Большая Зима. Мы уехали в город. Она, конечно, отправилась вместе с нами, ибо что делать ей, одной, в этой глуши, зимой? Ей нужно тепло и общество. Она нежна. Ну и Брамс, опять же. Брамса в деревне не подают, Брамс в деревне — это дичь. И вместе с Большой Зимой пришло время везти наши скульптуры на Большую Выставку.
Это совсем нелегко: скульптуры тяжелы и заморожены. Но мы справились.

Мы привезли свои скульптуры в главный музей Сибири. Их водрузили на свежеокрашенные подиумы, в самом центральном зале. Рядом с ними приклеили красивые этикетки с указанием авторов, названия и материалов. А на другой день, когда настало время торжественного открытия выставки, когда высокая женщина в золотых клипсах и в красном костюме с белым жабо на груди, красиво встала рядом со скульптурами, чтобы объявить об открытии выставки. Когда десятки нарядных посетителей (и даже академики, и члены Союза художников, и лауреаты прошлых выставок, и председатели творческих и прочих необъяснимых союзов, и народные мастера, известные на всю страну, и просто добрые граждане-интересующиеся и сочувствующие), когда все собрались в большом зале и уровень пафоса зашкалил датчики. В этот самый момент по залу поплыли любовные письмена Степана, оттаявшие на размороженных скульптурах. По залу разнесся невыносимый запах кошачьей мочи — ода радости, гимн куртуазной и прочих видов любви, вечный призыв к соитию и продолжению жизни. Но никто не оценил глубину момента. Никто, кроме нас. Люди морщились, дамы зажимали носы салфетками, у мужчин слезились глаза, а дети радостно комментировали сильный запах кошачьей мочи с присущей им, детям, непосредственностью. Директор музея, высокая женщина и она же депутат, в красном костюме и золотых клипсах отменила фотосессию и, борясь с рвотным рефлексом, немедленно покинула помещение. Смятение. Паника. Разрыв шаблонов. Нарушение регламента. Ура!

Так наступил звездный час деревенского серого кота по имени Степан. Степан — единственный кот-акционист, устроивший перформанс в главном музее Сибири. Подумать только — какое актуальное и современное искусство! Мы возликовали. А Томатос сказал, что обязательно напечатает малюсенький специальный диплом для Степана и прибьёт его на заборе. Возможно, вместе со Степаном. Я же насладилась произведенным эффектом и пошла покупать резиновые перчатки, моющее средство и салфетки. Ибо не все перформансы одинаково полезны. Так сказали строгие, но справедливые работники музея.

Оригинал — в Телеграм-канале автора.