Мой учитель Израиль Разгон

Еще у моего шефа был знаменитый брат – детский писатель и литературный критик Лев Разгон.

1390116 ноября 2017
Мой учитель Израиль Разгон

 

Профессор Израиль Менделевич Разгон, получивший Сталинскую премию за второй том «Истории Гражданской войны в СССР» был одно время, перед войной, самым молодым доктором исторических наук в Советском Союзе и тогда же занимал пост заместителя директора Института истории Академии Наук СССР, т.е. был официальным историком страны номер два. И всё было бы хорошо, но после войны, когда началась «борьба с космополитизмом», его подвел пятый пункт личного дела – графа «национальность». А вдобавок к этому он «провинился» тем, что написал монографию «Орджоникидзе и Киров и борьба за власть Советов на Северном Кавказе». Эта книга вышла в Политиздате в 1941 году и оказалась уже не очень «в тренде». Оба героя книги, соратники, а, возможно, и конкуренты Сталина, как известно, погибли при весьма странных обстоятельствах. Кроме того, то «многобожие» героев революции и Гражданской войны, царившее в литературе в 20-е и начале 30-х годов, уже сменилось к началу 40-х абсолютным «единобожием»: единственным руководителем и вождем всех «великих свершений» в эту эпоху был объявлен только Сталин, поэтому делить его славу с другими вождями было уже недопустимо. Книгу сдали в «спецхран» библиотек, а автора «заклеймили», ошельмовали, сняли со всех постов и сослали в Сибирь.

1

Занимался Разгоном лично Лаврентий Павлович Берия. Он пригласил Израиля Менделевича к себе в кабинет, чтобы объявить ему решение властей и воспитательной беседой попытаться наставить его на путь истинный, на путь исправления допущенных ошибок. Как рассказывал мне сам мой руководитель, он ничего не понял, о каких «ошибках» идет речь, но приготовился к худшему. К тому времени его уже «проработали» на всех уровнях, его предали все его коллеги, отвернулись от него все друзья и знакомые, ушла жена. Состояние его было подавленное, близкое к полной депрессии.

Лаврентий Павлович внимательно разглядывал раздавленного его безжалостной машиной человека и прикидывал, как его можно использовать на благо Родине. Это ведь именно прагматик Берия догадался вытащить ученых с лесоповала, где они массами погибали, и отправить их в «шарашки», где они и трудились по специальности, принося здесь намного больше пользы режиму, разрабатывая новые виды оружия. Но это были в основном физики, химики и другие «технари». А вот что делать с историком? Какую из него пользу можно извлечь? Отправить его на рудники или в лесосеку – долго ли он протянет, да и толку от него там будет немного. И, помедлив в раздумье, Лаврентий сказал: «Поедете в Томский университет и будете работать по специальности». Тут бы обрадоваться Разгону: он еще очень легко отделался, но он был настолько удручен предательством родных и близких (даже сын от него отказался), что не проявил радости и спросил, а нельзя ли куда подальше. Ему и правда, как он говорил мне, хотелось куда-нибудь в полном смысле на край света – лишь бы подальше от Москвы, которую он возненавидел и которую он больше никогда не возлюбит, и не вернется туда даже после реабилитации. «Нет, восточнее Томска у нас университетов нет, а ваши знания и опыт надо использовать именно на университетском уровне».

Вот так, с небольшим чемоданчиком, лишившись всего и всех, мой будущий шеф прибыл в Томск. На перроне его встречали назначенные ему здесь две аспирантки, в том числе и Маша Плотникова, будущий профессор и наш кумир.

Томский университет уже знал о ссылке к ним корифея исторической науки в СССР и с готовностью ждал его. Можно сказать, что ждал с радостью: нет худа без добра. Ученых историков такого калибра в Томске и во всей Сибири не было. Справедливо считается, что именно с даты прибытия И. М. Разгона в Томск и берет старт большая историческая наука в Сибири. Не случайно первые ученики ссыльного профессора создали затем целую поэму «Разгониада», в котором добрым словом поминают Лаврентия Павловича. Помню, когда отмечалось 70-летие И. Разгона, то абсолютно со всех университетов и пединститутов российского Зауралья, включая Дальний Восток и Якутию, на юбилей прибыли его ученики. Я у него был 64-м защитившимся кандидатом,  в огромном регионе от Урала до Тихого океана не было ни одного вуза с истфаком, где бы не работали «разгоновцы».

Мы не потянули на поэму, но помню, как наш поэт Володя Коробенко придумал такой сопроводительный закадровый текст про нашу кафедру для маевки на выпускном 5-м курсе, где парадом шли представители разных кафедр:

«Идут славные Разгона сыны,
Защиты диплома никто не боится:
Они для диссертаций рождены».

Долго не мог Израиль Менделевич отойти от стресса: он оказался в крохотной комнатке общежития, на чужбине, преданный всеми, отлученный от центральных архивов и библиотек, от большой работы, от друзей и родных. Как и положено настоящему «русскому» человеку, он стал искать забвенья в водке. Мне рассказывал коллега доцент из Омска один из его первых учеников о том, как он неоднократно подбирал профессора, уснувшего на скамейке в университетской роще. Кстати, этот  человек, тоже по-пьяни, признался мне, что был приставлен к Разгону в качестве надзирающего стукача органами МГБ. Фронтовик и член партии он и не подумал отказаться от такого «почетного» партийного поручения. Он должен был сигнализировать о всех попытках ссыльного ученого проповедовать здесь в Сибири идеи космополитизма. Со второго курса и до выпуска этот парень тщательно отслеживал каждое выступление и каждое занятие подопечного, но ничего такого не находил. Да и знать-то бы еще, что такое «космополитизм», и как и в чём он проявляется! А на выпускном вечере, приняв на радостях приличное количество алкоголя, этот незадачливый порученец подсел к Разгону, раскололся и попросил его рассказать, что же это такое «космополитизм», с чем его едят, каковы его признаки, и что же такого наделал профессор в Москве, что его сам Берия выслал в Сибирь.

Однако – время лечит. Лечат и люди: в ТГУ Разгона встретили очень хорошо, никто ему не тыкал его «прегрешениями» и национальностью, студенты и аспиранты довольно  быстро влюбились в него и впали в состояние обожания своего учителя. У них хватило ума понять, как им повезло, и они засыпали его вопросами, жадно ловили каждое его слово, что называется, смотрели ему в рот. И он стал оттаивать. Сибирские коллеги сразу безоговорочно признали его своим патриархом и окружили опального профессора своим вниманием и уважением. А потом встретилась и замечательная женщина – Галина Ивановна Циванюк, работавшая заведующей кафедрой иностранных языков здесь же в университете. Моей будущей жене Людмиле повезло заниматься у Галины Ивановны английским, и она была в полном восторге от своей учительницы. Студенты тоже просто боготворили ее.

К тому же оказалось, что Томск совсем уж не такая и глушь. Старинный Императорский университет, первый в Азиатской России, открытый еще в XIX веке, несмотря на все усилия пролетарской власти, сохранил многие славные традиции прошлого времени. И библиотека здесь оказалась очень богатой: нигде в Сибири не было ничего подобного. Волею судеб здесь размещались не только богатейший архив гигантской некогда Томской губернии, но и Государственный Дальневосточный архив. А процент студентов и аспирантов в городе был самый высокий вообще в стране, и Томск имел неофициальное почетное прозвище «Сибирских Афин».

Когда в 1956 году состоялась реабилитация Разгона, его пригласили снова на прежнее место работы и жительства в Москву. Он приехал было в Институт истории АН СССР, обошел кабинеты, посмотрел в глаза криво и заискивающе улыбающихся прежних коллег, вспомнил, с какой страстью они клеймили его на собраниях и гневно требовали «очистить» их учреждение от таких «отщепенцев», посмотрел, подумал и… вернулся в Томск. Здесь воздух, по его выражению, был чище. Здесь уже были настоящие верные друзья и преданные коллеги, целая плеяда его последователей, влюбленные в него ученики, упорно работавшие над исследованиями его аспиранты. Он не мог всё это бросить ради Москвы. Так и остался Израиль Менделевич до конца своих дней в Сибири. А сына он простил, мол, времена такие были, всё понятно.

И еще у моего шефа был знаменитый брат – детский писатель и литературный критик Лев Разгон. Ему «повезло» больше, тут ссылкой не обошлось: он дважды попадал в сталинские лагеря: в 1938 году и в 1950. Первый раз Особое совещание при НКВД дало ему пять лет, второй раз уже дали «десятку», но освободили в 1955 году. Мне удалось с ним хорошо познакомиться, так как он бывал в Томске. Особенно помню долгий вечер весной 1975 года, когда Лев приехал на 70-летний юбилей своего старшего брата. Я, аспирант Израиля Менделевича, конечно же, был в команде, занимавшейся подготовкой большого юбилейного мероприятия, и по этому поводу накануне оказался в квартире шефа. Меня пригласили на ужин, который затянулся до ночи: Лев Разгон рассказывал о своей жизни в лагерях ГУЛАГА. Боже! Как было интересно! Мало того, что это был очевидец и жертва, так это же еще был и талантливый писатель, то есть, изумительный рассказчик. Я слушал его несколько часов, раскрыв рот. Подобное я нигде не мог прочитать или услышать: оттепель ведь уже закончилась. Воспоминания Льва Разгона будут опубликованы только в конце 80-х годов. Надо ли говорить, что встреча с ним оказала огромное влияние на мое мировоззрение. Ему я поверил в сто раз больше, чем всем советским газетам.

Автор:Александр Минжуренко

Фото:из Википедии

Теги:памятьисторияТомск


Яндекс.Директ ВОмске




Комментарии

Ваше мнение

14.09.2018

А вы бы кого отправили в отставку?

Уже проголосовало 26 человек

30.08.2018

Вам нравится новый логотип «Авангарда»?

Уже проголосовало 131 человек



Другие новости







Блог-пост

Игорь Глушков

— топ-менеджер

Нателла Кисилевская

— журналистка

Другие новости


Яндекс.Директ ВОмске

Стиль жизни

Александр Астахов: о делах в шляпе и за её полями

Кредо

Александр Астахов: о делах в шляпе и за её полями

Уравнение с десятью известными и столькими же неизвестными о человеке, который снимает кино, носит бороду и фанатеет от «Лего».

1999104 сентября 2018
Жена генерала Бондарева решила стать фермером

Хобби

Жена генерала Бондарева решила стать фермером

Алевтина Курицына увлеклась разведением экзотических бабочек.

100627 августа 2018
ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летнему Серёже Денисенко...

Откровенная история

ПИСЬМО СЕБЕ, 17-летнему Серёже Денисенко...

...от известного литератора и апологета омской культуры.

1133124 августа 2018
Константин Черных: «Такую крутую декларацию я ещё не давал!»

Кредо

Константин Черных: «Такую крутую декларацию я ещё не давал!»

Омский предприниматель обещает свозить всех неравнодушных к его судьбе в Шерегеш, если не сдержит слова, данного самому себе.

1559518 августа 2018

Подписаться на рассылку

Яндекс.Директ ВОмске




Другие новости

Наверх