Главный некрофил русской литературы

1 апреля. Праздник Дурака. День рождения Гоголя. Только в смерти возможно все. Призраки оживают. Иллюзия становится сильней реальности. Причем сильней навсегда. Реальность детерминирована временем. … Смерть — нет, она даже не вечна. Вечность тоже категория времени. Небытие абсолютно, как нескончаемый мираж последнего мига. Гоголь извлек из этого мгновения много. Всё. Навсегда застолбив за собой право распоряжаться нашим кошмаром или грезой. У кого что есть.

Русский язык развивайся он не по Пушкину, но по Гоголю. Был бы совершенно другим. Ах, это нескончаемые эпитеты, прилагательные, причастные и деепричастные обороты. Музыка прозы. Так нельзя, невозможно (если бы не Гоголь) описывать реальную жизнь. Только жизнь придуманную сочиненную. Такую жизнь можно населять Вакулами, Чичиковыми, Бульбами, Виями, Хомами. Такая занимательная, мрачная, сумеречная, притягательная в своем страхе фантазия. Русская готика Гоголя? Возможно… Запоздалая. Как все в России. Страшно красивая, как панночка в гробу. 
«Пророк абсурда» так называли его те, чей праздник выпадает на первое апреля… Именно абсурд, как нечто алогичное, нелепое, противоречащее здравому смыслу, Гоголю абсолютно чужд. Просто его здравомыслие лежит в области нескончаемой предсмертной муки. Когда еще вроде здесь, но уже и не здесь. Логика клинической смерти. Именно логика как, «нормативная наука о формах, методах и законах интеллектуальной познавательной деятельности, формализуемых на логическом языке», но в последние мгновения перед небытием. Как мне кажется, это единственное состояние человека, когда чудо, любое, возможно. Безо всяких усилий. Формула навеянная Гоголем автору этого спича (другое жанровое определение не находится) — вот чем, принципиально, живое отличается от мертвого? Не биологически — онтологически. Мертвое никогда не умрет, живое умрет обязательно. Претензия на абсолютный, хоть и, отчасти, примитивный силлогизм. Только способное умереть — живо. Мертвое существует без проблем. Вот Гоголь и существовал, не существуя, в постоянном ощущении этой каверзной антитезы. У него сублимация не по Фрейду. К черту либидо. Страх перед собственной неминуемой законченностью… и нате вам Хлестакова или Ноздрева, или … да бесконечно много. 

И, разумеется, Гоголь очень любил смерть и очень ее боялся. И здесь его любовь сродни религиозной. Для верующего смерть — самая верная возможность узреть бога. Получается, самый главный момент жизни. Высшая цель. А для Гоголя неиссякаемый источник, генератор сумеречных миров воображения. «Смертью смерть поправ» — это не для него. Он знал ответы на гамлетовские вопросы. Как мне кажется, а как это Гоголь может не казаться, этот хитрец отлично понимал невозможность вечной жизни при возможности вечного умирания… Хотя, умирание не точный термин… Вечного момента перехода из бытия в небытие. Опять в текст ломится оксюморон — бессмертный покойник. Вот это главный кунштюк, который Гоголю удался. Ему бог как символ даже не добра — правды — совершенно не нужен. Ему просто нету места в сумеречном гоголевском мире. Абсолютный свет его мир уничтожит. Черт, как насмешливый мистик, в таком мире нужнее. Он придуманный вторичный, но соавтор. Бесы Гоголя — это его бесформенные страхи, которым он дает форму, оживляет их. Сумеречно оживляет. И пугается еще больше. Сумасшедший? Да, разумеется. С такой фантазией… Опять неточность… Этот пушкинский язык… С таким умением удержаться в точке перехода, сорок два года в ней прожить, и быть тупо нормальным — невозможно. 
Сознательно избегаю любого литературоведческого анализа Гоголя, после Набокова это стало уж сильно неблагодарным занятием. Так, что закругляюсь. С днем рождения самый живой из покойников.

Оригинал в Фейсбуке автора.