Эта маленькая история о большой любви

Дело было в девяностых двадцатого. Два брата, Сурен и Амаяк, приехали в Сибирь, чтобы поступить в художественный институт, из Армении. Из маленького села. По-русски в первые годы обучения говорят слабо. Объясняемся знаками, жестами. Сильно помогает мимика. Сурен поступает на академическую скульптуру, а Амаяк — на художественную керамику. Когда мы спрашиваем братьев, почему они приехали так далеко, они отвечают, что здесь можно учиться без взяток, а на родине нельзя. А в их семье больших денег нет. А учиться надо. Вот они приехали и учатся.

Братья — очень миниатюрные мужчины. Маленькие, вежливые. С усами. Усы у них пушистые, а характеры хорошие. Братья знают, чего хотят и учатся прилежно. Соблюдают распорядок и живут по общим правилам. Несмотря на трудности с коммуникацией как-то умудряются сдавать зачёты и экзамены. Благо специфика обучения такая, что не слова решают дело, а работа. Есть результат на просмотре — есть зачёт. Художественный институт так устроен, что все преподы — играющие тренеры. Система мастерских: вы учитесь у работающих художников, что, конечно, бесценно. Общий дух, практика, взаимопонимание и взаимопроникновение. Не без эксцессов, и это как в любой семье.

Но, о любви

Итак, Сурен рубит, лепит, рисует. Амаяк лепит, рисует, пишет. Оба очень заняты. Лекционные тетрадки Амаяка по технологии художественной керамики (это теоретический курс) девчонки выманивают под видом «дай списать» и читают хором вечерами в общаге. Потому, что «праэкт питэвово фантана» — это зэ бест. И однажды прочитав, уже не успокоиться. Остаётся только хихикать в ладошку и повторять, как мантру.

Девочки так любят смеяться, и им так хочется радости, что они не могут устоять. Амаяк, конечно, знает, что девочки смеются. Но относится к этому с пониманием. Смотрит на девочек своими темными карими глазами, моргает огромными ресницами и улыбается в пушистые усы. От такого армянского смирения и всепрощения девочкам становится неловко. Но устоять невозможно и снова несётся дразнилка по мастерским: «Дэвушки, дайте пиласос, глазур задут?»

Элеонора приехала из небольшого сибирского городка, но имеет большие планы насчёт покорения мировых оперных сцен. У неё сопрано. Рыжие кудри, взбитые в высокую прическу в стиле Серебряного века. И она не просто большая девушка. Она на полголовы выше самых высоких из нас. Если бы не её всегдашние платья в вертикальную полоску примерно пятьдесят восьмого жизнеутверждающего размера, то можно было бы представить, что она памятник. Валькирия! Но она нежна и прекрасна. Её крупные серые глаза всегда ещё больше увеличиваются, а маленький ротик растягивается в улыбке, когда Элеонора видит НАСТОЯЩИХ художников. Вот она и тусуется, преимущественно с художниками. То есть с нами, а не с музыкантами. Ей с художниками интереснее. Мы кажемся ей странными (то, что нам кажутся странными певцы, разгуливающие по коридорам общаги в трениках, с кастрюльками и распевающиеся, опустим).

Элеонора читает Гумилева и Бунина. Она поёт нам романсы. Мы её обожаем. У неё маникюр, на маленьких пухлых пальчиках. Она машет нам маникюром в приветствии. Но не энергично. А так. Томно. Она очень нетороплива и степенна. Она настоящая оперная певица. По сравнению с нами, особенно. Мы ходим на её экзамены и там переживаем за неё. Оперная жизнь — такая сложная вещь, ой-ёй. Романы Элеоноры всегда носят трагический характер и похожи на произведения Бунина. Мы вздыхаем. Сложно в этом мире большим и нежным оперным певицам.

Но, наконец, она из любопытства, после долгих уговоров, приходит нам позировать. И всё. Гром грянул. Потому что в момент, когда маленькая входная дверь института отворяется, пропуская внутрь большую Элеонору, её встречают сразу оба брата. Сурен поражен. И не может оторвать взгляд от явления Элеоноры. Амаяк забывает обо всем и только следит за плавными перемещениями женщины-горы. Братья потрясены. В их черных глазах одновременно вспыхивает огонь желания. А у Амаяка сквозит ещё и вожделение. Он тихо что-то шепчет на родном языке, видимо уговаривая видение не оставлять его.

Элеонора не замечает братьев и плывет по коридорам и мастерским большим океаническим лайнером, попутно комментируя своим сопрано всё необычное, что встречается ей: мольберты, станки, ванны с глиной, банки с красками и планшеты с рисунками. Братья крадутся следом. Братья больше не могут есть, двигаться... да что там, они дышать не могут. Но взгляд Элеоноры скользит над их головами, которые макушками достают Элеоноре едва до плеча, а если их поставить рядком, Сурена и Амаяка, то они едва закроют половину площади Элеоноры по горизонтали. Но они твердо решили штурмовать эту вершину. И они штурмуют: Сурен остервенело рубит гранит. Крошки летят. Искры летят. Вся жизнь маленького скульптора летит в тартарары. Амяак бросается к мольберту и красит портреты. Один за другим, на старых обоях, на кусках картона, на фанере и на холсте. Возникают огромные, ростовые портреты, декоративные, буйные, неистовые. Мартирос Сарьян переворачивается в гробу от зависти. И отворачивается. Амаяк красит. Красит. Красит. Его больше не остановить.

Братья выставляют всё, что накрасили и накрошили на семестровый просмотр. Элеонора по нашему приглашению приходит, чтобы осмотреть экспозицию. И видит свои многочисленные изображения. И она тает. Никто. Никогда ТАК не писал и не рубил Элеонору (и потом не станет). И она, наконец, видит маленьких братьев. Она замечает их. Более того, она говорит с ними. Говорит как с большими, томно. Об искусстве и о страсти. Или шут там знает о чем. Они оживлённо беседуют. Щебечут. Эти диалоги не разобрать (наверно, у нас на глазах рождается какой-то новый диалект). Да мы и не стараемся.

Элеонора обнимает сразу обоих художников и прижимает их к своей мягкой теплой груди. И они, счастливые, тонут. А со стен, где развешены портреты Элеоноры, сочатся и брызжут пятна розовых и красных краплаков, там разливается охра и медь. И голубой мешается с желтым кадмиями и стронцием. И рождается Вечный Зелёный.

И начинается весна.

Оригиналов Facebook автора.