Сибирь — котёл. Никто не главный

В музее, ответственном за историю родного края, попадаются черкесские палаши. Встречаются детские люльки десятого века до нашей эры. В соседней с палашами витрине. Тоже жили люди. Куда деваться. Остатки кольчуг джунгар и наконечники русских стрел перемешаны. Что же делать, такая жизнь. Между землёй и небом война... Всё не закончится. В музее потёртые и отвергнутые молью, муслиновые платья барынь и ссохшиеся перчатки шаманов — два, кажется, совершенно разных мира. Но нет. Не так.

Шаманизм здесь, в родном краю, вообще — тип мировозрения и часть традиционного уклада. Кресты крестами, а щепотку табаку за левое плечо нет-нет, да и сыпанёшь. Случай бывает всякий. И в водку, прежде чем замахнуть, незаметно так палец в неё опустишь и побрызгаешь туда же, за левое плечо. Это предкам. Чтобы не обижались. А в костёр съестного подбросить, перед приёмом пищи — святое. Чтобы воскурило. Всем дУхам, гуртом. С дУхами лучше переоценить, чем недооценить.

И вот, в такой последовательности: сначала осеняют себя крестным знамением, потом водкой брызжут на ближайшие кусты, потом бутерброд в костёр кидают, потом смотрят, сколько ворон на небе летят на север и сплёвывают, потом сверяются с прогнозом астрологического календаря, а потом целуют крест и ныряют в прорубь. Здесь так.

Котёл.

Сибирь — котёл. Никто не главный. Джунгары, казаки, белочехи, черкесы, якуты, казахи, ненцы. Медведи, лисы, кабаны и зайцы. Все главные. Кто сверху, тот и главный. А другой повалит первого и станет сам главный. Но и его очередь прийдёт. Здесь, как нигде, знаешь о том, что главных нет. И можно утечь. Собраться, если что. И утечь. От «верхних» подальше. Так наши старшие и делали, в большинстве своём. Они, в своё время, быстро собирались в дорогу. И шли. Пока дорога не кончится. А как кончится, тогда и остановятся, чтобы дальше жить. Так мы и появились здесь. Почти все.

Единственно главные, кого мы готовы считать главными, это те, кто дорог нам. За них мы и стараемся жить. Приумножаем. Так думала я, пока изучала новые артефакты в экспозиции краеведческого нашего музея. Я в этом музее, буквально, выросла. Маленькую меня туда бабушка забрасывала и уходила по делам. А я вызревала в культурного горожанина и гражданина моей Земли, читая пояснительные тексты и рассматривая макеты неолетических стоянок. И мечтая научиться делать что-нибудь подобное.

Но сегодня я стала частью экспозиции, потому что один из залов оформили предметами из моей уже жизни: пылесосы, телевизоры, японские магнитофоны, первые «мобилы», чешские мебельные гарнитуры, в них хрусталь, а на стене ковёр. Это обескураживает, коллеги. В витрине представлен подлинный (!!!) малиновый пиджак, «золотая» цепь в палец толщиной, «мобила» с хороший кирпич, барсетка и пачка напечатанных на принтере долларов.

И я оказываюсь, внезапно, на одном из предприятий капиталистического кооперативного труда и вижу моего директора. Вот же он. Как живой.

Жмурки.

Следует ли из этого, что скоро молодёжь из движения «Наша прогрессивная молодёжь» прийдёт с магнитофоном в телефоне, чтобы порасспросить у нас про спирт ROYAL, забастовки ветеранов Чернобыля, вывод войск, домашние концерты, подвальные выставки, убранство кооперативных туалетов, польские румяна, клетчатые сумки «челноков», Горба-chiovim в телевизоре, «Греческую смаковницу» в видеосалонах по три пятнадцать, колбасу по десять сорок, ножки Буша и проезд Солженицина поездом через всю страну, с выходом и речами на перронах (я вот видела, а вы?)

Сообщить молодёжи мы сможем мало что. А если и сообщим, то наврём, выгораживая и приукрашивая себя: «Понимаешь, Света... ты Света? Ага, вот. Понимаешь, Света. Время. Такое. Было». Или наврём потому, что на самом деле, почти ничего не вспомним.