Семь пятилеток с Достоевским

168 лет назад Омск блестяще исполнил роль земного ада в судьбе Достоевского. Русскому Данте пришлось прожить с каторжным сбродом целых четыре года. И лишь в доме благородного коменданта крепости де Граве  «униженный и оскорблённый» литератор нашёл сочувствие.

Кто знает, может, именно за эту «малость» провидение оставило в живых аутентичные стены, запомнившие негромкий голос и поступь будущего гения мировой литературы…

1

28 января Омский государственный литературный музей имени Достоевского в узком «семейном» кругу отпраздновал скромный юбилей. И вышел на финишную прямую  юбилея иных масштабов: через три года всё прогрессивное человечество отметит 200-летие со дня рождения классика русской словесности.   

И что нам та самовлюблённая Москва в компании с заносчивым Петербургом?! Как точно подметил тобольский меценат Аркадий Елфимов, поздравлявший омичей, великого Достоевского «сделали» два города: Тобольск, где жёны декабристов одарили бедного арестанта Евангелием, и Омск, в котором он четыре года его штудировал. Пока не понял одну простую вещь: не писательское это дело  -  знаменем на баррикадах размахивать.

В два часа пополудни в мекке хранителей сибирской литературы самые дорогие гости: работники культуры, литераторы, меценаты, друзья музея – горячо приветствовали друг друга. И Фёдор Михайлович в шляпе задумчиво смотрел с картины народного художника Глазунова на разноцветные гирлянды воздушных шаров, развешанных по случаю праздника, к которому имел самое прямое отношение.

Положа руку на сердце, признаемся: Достоевский собирался в Италию. Молодой успешный литератор бредил шекспировской Вероной: Ромео, Джульетта, «и всюду страсти роковые», но вопреки намерениям  вместо Италии  «загремел» в Сибирь. Воистину, «нет ничего фантастичнее действительности», как обронил позже сам гений…

…3 января 1850 года на Семёновском плацу с высочайшего ведома  разыграли дьявольский спектакль. С предсмертными белыми рубахами, приложением к кресту, привязыванием к столбам и объявлением о помиловании в самый последний момент, когда душа уже была готова отлететь к Господу. Один из приговорённых Николай Григорьев сошёл с ума. Вот такое было самодержавие.

Что чувствовал в тот момент осуждённый Достоевский, можно прочесть в романе «Идиот».

А потом, вслед за Радищевым  и декабристами, – «увлекательное» путешествие из Петербурга в Тобольск, и, здравствуй, Сибирь-холодырь, земной ад.

Из Тобольска – по Московско-Сибирскому тракту, через нынешние Большеуковский, Знаменский, Тарский, Большереченский, Муромцевский районы, – ещё четыреста вёрст по «намоленной» бунтовщиками да разбойниками  дорожке.

Взору предстали унылые заснеженные равнины с берёзовыми колками. По льду пересекли Иртыш, с тракта вбежали на Тобольскую (нынешнюю Орджоникидзе) и через каменную арку Тарских ворот в крепость, в Степной бастион, где находился Омский каторжный острог. На дворе стояло 23 января 1850 года от Рождества Христова…

Лукавые ведущие   юбилея обещали «рассказ», «бегло перелистать страницы истории», перечислить тех, «кто сыграл и ещё играет свои роли» на  музейных «подмостках», но вышла целая «повесть», и к исходу третьего часа  торжеств ряды гостей заметно поредели. Остались самые стойкие. И как Владимир Иванович Селюк, вычисливший меня  в гардеробе, ни уговаривал  дождаться  чаю, я ретировалась, оставив сладкий «десерт», финал с пирогом, на совесть моего фотографа.   

«Какой-то «неюбилейный» у вас юбилей», - пытались плеснуть свою ложечку дёгтя в бочку праздничного музейного мёда завистники. Настоящим «всамделишным» юбилеем у нас принято считать сто  или, в крайнем случае, пятьдесят лет. Но в трудном, альтруистичном музейном деле год идёт за два, потому и 35 – самый что ни на есть юбилей.

Неофициально учреждение существует почти 90 лет: о его создании заговорили в 1928-м. Далее события развивались чисто по-русски, неспешно. В августе 1960-го приняли  решение об  открытии. Но чтобы «сказка стала былью», сначала, в 1968-м, в Омск должен был приехать внук писателя и вместе с краеведами отыскать на территории крепости здание, связанное с судьбой Достоевского. Потом больше десяти лет ухлопали на расселение  обитателей двенадцати квартир, обживших уютный комендантский  дом.  Прибавьте сюда время на капитальный ремонт и  поиски экспонатов по окрестным деревням, и вы, пожалуй, как директор музея Виктор Соломонович  Вайнерман, вложивший в него восемь пятилеток своей жизни, придёте к закономерному выводу:  «Терпение – вот главная добродетель музейщика».

Мужественно выслушав историю появления на свет «единственного в Западной Сибири», представители обоих писательских Союзов пожелали, чтобы отныне планы служителей музея реализовывались в более сжатые сроки.

Министр Юрий Трофимов, проникшись важностью грядущих событий,  обещал всяческую помощь и поддержку. Как то: восстановление комендантского дома, реэкспозицию, аудиогиды, обустройство памятного место, где был найден фрагмент казармы, в которой ссыльнокаторжный второго разряда Фёдор Достоевский, переосмысливая всю свою прежнюю жизнь, задумал «Записки из Мёртвого дома», сравнимые разве что с фресками Микеланджело «Страшный суд».

Актриса драмтеатра Татьяна Филоненко заметила, что, в отличие от острога, литературный  музей никогда не был «мёртвым домом» - только живым, потому что в нём собирались литераторы, актёры, музыканты, студенты. А директор Арт-галереи «Квадрат» Светлана Бойко, соседствующая с «Достоевским», призналась, что ей «нравится греться в лучах славы музея».  

Омск всегда немного тушевался перед Москвой и Питером. Потому что некоторые о роли провинциального города в судьбе великого писателя говорили вскользь, между делом.

Да, это в Омске его, дворянина, «поставили на самую низшую социальную ступень». Достоевского тошнило от скотского быта и нравов  каторжной  публики: «Выйти за нуждою уже нельзя с сумерек до рассвета, ибо казармы запираются, и ставится в сенях ушат, и потому духота нестерпимая. Все каторжники воняют как свиньи… Блох, вшей и тараканов четвериками».

Но ведь  не Москва и не Питер «пробудили» в Достоевском «Гения» - это сделал Омский острог…

Экс-начальник омской культуры Нина Генова, на чьих глазах рождался музей имени великого писателя, пришла на праздник с подарками и  идеями. Назвав пребывание Достоевского в Омске «брендообразующим фактором», она отметила, что гений нужен нашему городу не только для привлечения туристов, а его имя надо присваивать не одному университету.

Хорошо бы сделать так, чтобы «глыба и матёрый человечище», да простит меня Лев Толстой, органично вошёл в нашу повседневную жизнь, наполнил омскую культуру и всё наше жизненное пространство. Надо, чтобы Достоевский вышел за стены музея: шагнул в широкие массы, смешался с людским потоком, и каждый почувствовал его крепкое плечо.

«Господа, его надо выпустить!» - проходило красной нитью сквозь поздравительную речь уважаемой Нины Михайловны.

«Человек, который дарит не только материальные ценности», бизнесмен Виктор Титарёв, на дне рождения музея тоже «выступил с сольным номером». Будучи  истинным сыном своего времени и человеком сугубо деловым, Виктор Владимирович логично резюмировал выступления своих предшественников: «Нам надо научиться ЭТО продавать».   

Звучала флейта...

...и прекрасные песни омского композитора Льва Фёдора в исполнении Анны Ракитиной.

Директора омских музеев  в арестантских шапочках и белых рубашках с выражением читали письма Достоевского про «городишко грязный, военный и развратный в высшей степени». И все дарили, дарили, дарили…

Что? Книги! Потому что книги - лучший подарок.

Из необычных презентов  - фрагмент кирпичной кладки Воскресенского собора и  дивный круглый столик на резных ножках от осуждённых колонии №7, о котором, по словам Виктора Соломоновича, музейщики «мечтали всю жизнь».  Дело в том, что раньше у них такой был, но когда коллектив дружно засобирался из-под крыла историко-краеведческого музея и решил, как взрослый, жить отдельно,  инвентарь было велено оставить.

Художник Игорь Николаев преподнёс в дар любимому  музею серию работ «По местам каторги». Как сказал счастливый директор,  хоть завтра «можно устраивать мини-выставку!».

А омский Левша Анатолий Коненко, памятуя о том, что места здесь мало, подарил раковину с крошечной жемчужиной, на которой уместилась целая «Сказка о рыбаке и рыбке» Пушкина.

Краевед Владимир Селюк, к слову, один из восьми награждённых специально учреждённым к 35-летию музея памятным знаком, тут же  выдвинул гениальную идею присовокупить к музею Достоевского Дом Антона Сорокина, что на Лермонтова, 28-А,  и сделать его филиалом Омского литературного.

Зал одобрительно загудел:  «Ну, Селюк, голова!», а лицо Виктора Соломоновича Вайнермана просияло радостью и надеждой.

* * *

Больше фотографий смотрите в галерее и в подборке на странице «ВОмске» в Фейсбуке.