Ангел — человеку: «Знаешь, какие три ваших слова я ненавижу?»

А так как у этих «одухотворённых личностей» оргазм и вдохновение рядом, через тоненькую диафрагму, то маэстро был опечален очень-очень, как ни крути.
Как ни крути он эту глину, всё равно получался кусок безыскусного скользкого говна.

И вроде же видел свою Галатею — прекрасную каменную бабу, красоте которой позавидовал бы плачущий Пигмалион. И Афродита уже готовилась внимать мольбам Валериана, чтоб оживить статУю в лучах заката. Но не складывался кусочек к кусочку. И хоть расчёты были верны, и граммы-пропорции учтены, но статУя не дышала.

1

Отодвинув бюстик Ленина, ВалерИ достал смешной пакетик, забил косячок и, глядя на ножку табурета, пыхнул.
Захотелось летать. Он сел за руль и понеслось.
Забавный город игрывал с ним сигналами светофоров и архитектурными композициями, потом столб и темно.

Очнулся укурок под ярком светом. Кругом трубки. И что-то белое с крыльями.
Всё предельно ясно.
Валерий застонал в сторону ангела.
Тот оглянулся, процедил: «Сука!» и стукнул Валеру арфой.
Опять темно.
Но ненадолго.
И снова «здрасьте».

— Ты хто?
— Конь в пальто.
— А чего бить-то? Ангел же? Или нет?
Белое взмахнуло крыльями, и теперь Валерий увидал образ полностью. Это явно была особь женского полу.
— А чего баба?
Он противился женщин проктологов и ангелов. Почему именно ему досталось такое счастье?
— Баба? А тебе что, козу подавай?
Валера представил грустную козу, с длинными ресницами, дрожащим хвостиком, круглыми какашками и грязными крыльями.
— Неее, не надо козу, — прошептал он, — пусть баба, а чего с арфой?
Ангел резко повернулась и снова припечатала Валерию в лицо.

Когда тот очнулся, ангел уже остыла и отстраивала струны, напевая «ми-ми-ми».
Увидев, что подопечный открыл глаза, дева с нимбом продолжила как ни в чём не бывало:
— Вообще ангелы изображаются с разными инструментами, чаще с арфами, но в Библии этого нет; на арфе в Библии играл царь Давид.
— Я не знал...

Валера так был озадачен внезапно открывшейся истиной, словно подробности досуга царя Давида — это то, чего ему всегда не хватало. Белое стало белым, черное чёрным.
— А как же Терпсихора?
Валера удивился: откуда у него знания про Терпсихору? Не иначе открылся третий глаз. Он понимал, что нарывается, но ему будто было важно расставить все точки над i.

Ангел закатила глаза к потолку, задев нимбом капельницу.
— Ой, ну она муза. Там вообще не предсказуемо. Если она захочет на ложках — будет на ложках. Всё равно все восхитятся. Вообще-то арфа для любовных переживаний и похождений. Не так давно, ещё до рождества, профессиональных арфисток нанимали для услаждения пирующих мужей. Но там были случаи, в общем, зарисовывали кое-что с натуры. Теперь с этим строго, да тебе и не светит, если что.

Валера вспомнил темноокую Зину. Её спутанные волосы на подушке. Как поутру оставил её плачущую, потому что «жизнь тяжёлая штука, а искусство требует жертв, Зинаида. Я пошёл месить».

Он вспоминал тихо, про себя.
Но в тот же миг прозвучало «Сука!», потом удар и опять темно.

2

В следующий приход ангел уже сидела на постели в ногах и шептала молитву. Завидев мутные зрачки Валерия, она быстренько подытожила:
— Аминь.

Валера решил не спорить с судьбой:
— Я больше не буду.
— Быстро учишься! Ну а теперь говори, что не так. Хочешь, за руку возьму? Хочешь за ногу. Выплёскивай, да не ври.

Валериану вспомнился Ахиллес с уязвимой пятой, затем печальная судьба серебряного копытца.
ВалерИ заплакал:
— Как всё зыбко! Как человек слаб! Мы с Ахиллесом всего лишь человеки, что бы там про нас ни думали.

Он робко высунул из-под одеяла ногу. Ангел прикрыла его шершавую пяточку своей мягкой ладошкой.
— Что, Данила-мастер, не выходит каменный цветок?
Валериан рыдал:
— В моей жизни нет осознанности. Я не могу заполнить пространство осознанностью. Хочу, бывало. Вот сейчас-сейчас, думаю, заполню. Стараюсь-стараюсь, а никак. У других осознанность, как осознанность, а у меня.... (Валера вспомнил мастерскую и скользкую глину) говно какое-то!
Он опять заплакал.
Ангел ласково прикрывала пятку. И слушала... А подопечный выплёскивал печаль.

Сколько прошло времени? Час? День?
Валерьян отчитался и икнул.
Ангел отпустила пятку, подала поильничек.
— Знаешь, какие три ваших слова я ненавижу? Эти ваши новомодные словечки ни о чём.

Первое, что пришло в больную голову, было ненормативным.
Ангел прочитала это по глазам и качнула головой.

— Нет-нет. Можешь матюгаться, если, конечно, тихонько. Я о словах, смыл которых вы не понимаете. Употребляете их к месту и не к месту. Это «пространство», «осознанность» и «зая». Кто и когда начал называть мужиков «зая»? С кого-то же началось? Да я понимаю — мода, как на мохеровые шарфики. Пройдёт. Но вот «пространство» и «осознанность» — просто беда какая-то. Все заполняют их, как мусорные баки. Тем, что осталось от реальности. Причём не от своей, а от чьей-то. Ну, словарь же вам Бог наш послал и не один. Вы бы глянули, что такое пространство.
— Ну, пространство…
— Только сам! Сам! Своё! А то по чужим словам, как блоха…

Валерии представил свою каморку, бюстик, за ним пакетик, полный травушки, и осознанность, полную иллюзий. Потом представилась коза с хвостиком, и на этом всё.

— Ты как ищешь свою осознанность?
Валера закрыл глаза, чтоб мысленно проследить алгоритм действий.
— Замри!
Ангел вытянула руку вперёд, и всё замерло.
— Ты чувствуешь. Чувствуешь. Вот сейчас, закрыл глаза и чувствуешь. Только это и верно.
Какие правила? Кто их придумал? Что ты считаешь правильным? Есть только то, что ты чувствуешь.
Не важно, на каком языке ты прочтёшь молитву, главное, что почувствуешь.
Ты можешь сколь угодно знать — живые лишь чувства.
Лучшая музыка складывается именно так, потому что не может иначе.
Волны морские бегут друг к другу без всякой осознанности, просто потому что не могут иначе.
Звёзды, планеты разбросаны по вселенной без осознанности и знания законов, благодаря и вопреки которым они застыли именно так, и они не могут иначе.
Картины рассказывают про то, что выше осознанности.
Когда Сальвадора Дали спросили: «Сложно ли рисовать картины?» он сказал: «Или это просто, или это невозможно». Художник чувствует. Он пишет так, потому что не может иначе.
Люди тянутся друг к дружке неосознанно, а потому что не могут иначе.
Осознанно выбирают селёдку. Чтоб глаза не мутные.
Осознанно сколачивают не ячейку общества, а табуретку, с которой ты и повесишься, если за своей осознанностью не отыщешь страсть.
Под гроб поставят табуретку осознанно. Заполнят пространство.
Помню, Бориска был, не слушал меня. Борис АбрАмович. Уж вот кто хитёр и исполнен осознанности. А как чувствовать перестал, так и всё.
— Березовский что ль?
Валера выкатил глаза, и олигарх сразу стал как-то ближе.
— Мне казалось, что ему помогли... того этого…
Ангел строго глянула на Валеру и скрестила руки на груди.
— Я не могу нарушать корпоративную этику.

Валера причмокнул губами и понимающе кивнул, он подумал про Галатею, про Зину. И словно вспомнил что-то. Он вдруг так ясно увидел невероятно детализированные и нежные глиняные плечи. Он почувствовал «как», он ощутил это пальцами. Он чувствовал каждый изгиб. И раньше все расчёты были верны, но теперь они прочувствованны. Сейчас он мог бы слепить всё, закрыв глаза, только чувствуя глину руками, как Бетховен писал музыку, не слыша её, лишь трогая ноты душой.

3

— А на каком языке мы сейчас говорим?
— Мы не говорим. Мы чувствуем.
Какое-то время оба молчали.
— Ты про меня думаешь?
Ангел вздохнула:
— До тебя парень был интересный Эммануэль. С ним, как с тобой сейчас. Вот уж спорить горазд! Начали мы как-то за трансцендентальное сознание. Вот упёрся и всё: единственная, говорит, возможная форма трансцендентального — диалог. Другой для меня — единственный мыслимый гарант моего Я. Левинас. Не слышал про такого?
— Не… Никада. Умный мужик был походу. Слушай, а я-то тебе зачем? За пятку меня держишь, за сердце меня жалеешь. Спасла меня зачем?

Белые кудри рассыпались по распахнутым крыльям. Ангел пожала плечами:
— Я не могу иначе.

Оригинал в Фейсбуке автора.