Почему Верона зарабатывает на Шекспире, а Омск на Достоевском нет?!

Я непочтительно стояла спиной к статуе возлюбленной Ромео, сверкавшей на солнце отполированной грудью. Справа от меня, подобно вратам ада, зиял вход с коммерческим предложением за 5 евро пройтись по дому XIV века, принадлежавшему роду Капелло (вроде как прообразу семейству Капулетти). Слева – в лавках, процветающих благодаря гению Шекспира, отчаянно предавались покупательскому разврату туристы в возрасте от двух до ста. Прямо на меня из арки, оклеенной мириадами разноцветных бумажек с любовной белибердой, напирала людская лавина. Туристы, они ведь, как пчелы, летят на сладкое, – на ширпотреб и красивую сказку. Ромео и Джульетта умерли, но дело их живет и приносит стабильный доход в казну муниципалитета.

Некстати вспомнилось убогонькое здание Омского литературного музея имени Достоевского, подобно сиротливому карлику, торчащему на фоне элитных многоэтажек. С выражением на лице «за державу обидно» я стояла в Мекке романтиков среди восторженных счастливцев, спешащих сделать пошлое селфи, потереть правую бронзовую грудь Джульетты на удачу и накупить сувенирного барахла. И вместо того, чтобы слиться в едином порыве с возбужденной толпой и активно делиться счастьем, с ехидством иезуита, с циничностью отъявленного мизантропа рассуждала о сомнительной литературной славе места. Вот ведь и сюжет для своей трагедии Шекспир позаимствовал из поэмы Артура Брука, который пересказал итальянца Маттео Банделло, а тот, в свою очередь, прочитал печальную историю у венецианца Луиджи да Порто. Можно сказать из третьих рук. А «Записки из Мертвого дома» и весь эпилог «Преступления и наказания» написаны на самом что ни на есть омском материале.

Популярные туристические объекты Вероны дом Джульетты и ее усыпальница исторически не имеют ничего общего с героями пьесы. Но! Приехать в Верону и не попасть под балкон Джульетты никак не получится. Идешь прогуляться и везде натыкаешься на указатели «Casa di Giulietta». Аккуратно поворачиваешь в противоположную сторону и упираешься взглядом в «Tomba (гробница) di Giulietta».

В стародавние времена, когда не все люди были уверены, что земля круглая, какому-то прохиндею пришла гениальная идея назвать безымянный мраморный саркофаг последним пристанищем Джульетты. И ведь поверили. Уж святые отцы и с официальным опровержением выступали, и – страшно сказать! – крупный рогатый скот из каменной ёмкости поили, – влюбленные безумцы Средневековья уверовали в Джульетту, как нынешние подростки в хоббитов. Саркофаг таскали по Вероне с места на место, пока кто-то не тормознул его в церковной крипте, весьма отдаленно напоминающей склеп, описанный Шекспиром. Ныне эта достопримечательность, находясь под одной крышей с Музеем современного искусства, тоже работает на бюджет города. И лишь 12 дней в году (каждую первую субботу месяца) позволяет осмотреть себя безвозмездно.

Почему в Верону никак «не зарастет народная тропа» из интуристов, а в Омске их массовые скопления можно наблюдать разве что во время марафонов? Отчего весь мир стоит под балконом Джульетты, а у Тобольских ворот он стоять не желает? Вопрос, кто более матери-истории ценен, в данном случае не уместен. И Шекспир, и Достоевский – гении. Хотя есть мнение, что Шекспира вообще не существовало, а был некий «коллективный проект». Но Федор Михайлович-то точно был. И на «тихом бреге Иртыша», где нынче Центральный пляж, глину месил, и в госпитале на Скорбященской лежал, и в Воскресенском соборе великопостную службу стоял.

Верона – древний славный город. И Омск – тот еще «пуп земли»: в прошлом году вон какой юбилей отгрохали, не жук лапкой потрогал! Смею предположить, что низкая посещаемость туристами Омска как-то связана с темной каторжной аурой города. На карте Создателя Омск помечен красным флажком. То ли карма у него тяжелая, то ли Бухгольц не по фэн-шую крепость заложил, то ли бабка сглазила: метро закопали, ОДН посчитать не можем, проект гидроузла противоречит законам физики, в Федоровке вместо самолетов стритрейсеры тусуются, депутатам на «золотые парашюты» не хватает, снег со всей Сибири летит и укладывается именно на наши дороги, а еще - «черные газелисты», паводки, асфальт, тающий вместе со снегом, будь они не ладны! Как любовно называют омичи свою малую родину, ж…а мира, а не город.

Вот и Достоевский не любил Омск. Энергетика у бывшего острога не самая положительная. Какие еще чувства, кроме отчаяния заживо похороненного, может вызывать место, где ты четыре года бритый, с желтым тузом на спине и в кандалах, дробил алебастр? А разве можно забыть животный ужас при виде каторжного сброда - «они бы нас съели, если б им дали»?! Но ведь была же маленькая девочка, встретившаяся арестанту Достоевскому в первый рабочий день и протянувшая ему копеечку. Была же ПЕРЕЗАГРУЗКА, давшая миру гения. Мне кажется, если бы эта история случилась в Вероне, предприимчивые итальянцы давно бы наштамповали брелоков в виде мини-кандалов, презентовали парфюм с терпкими нотками иртышского бриза «Fyodor Dostoyevsky» и напечатали подарочные «Записки из Мертвого дома» такого, знаете, цвета осеннего омского неба, в котором кричит ворона.

А теперь немного арифметики. Английский драматург гениально интерпретировал историческую легенду в 1595 году. Итальянцы не сразу придумали фокус с гробницей, про балкон, миндальные пирожные со сладкими названиями «Вздохи Ромео» и «Поцелуи Джульетты», приносящие в казну города десятки тысяч евро. С тех пор, почитай, четыре столетия минуло. А в Омском остроге звон кандалов будущего гения русской словесности последний раз слышали каких-то сто с лишним лет назад. «Записки из Мертвого дома» вышли в 1862-м, «Преступление и наказание» - в 1866-м. Рано нам еще пожинать плоды да подставлять карман. Вот лет, эдак, через триста…

Давайте присядем и тихо помечтаем, как толпы наших туристов вперемешку с иностранными будут ломиться в дом коменданта де Граве (он же музей имени Достоевского), тайком отковыривать куски штукатурки от Тобольских ворот и прятать их в бездонных карманах, мешая со священной иртышской глиной, и даже к новоделу – Воскресенскому собору – выстроится длинная-предлинная очередь…

Жаль только, что мы с вами этого не увидим.