На часах было без пяти минут развал Союза

Помню смутно, что накануне дали каждому по книженции и строго наказали выучить: по ней нас, погрозил кулаком историк, он же — классный, будут гонять сами комсомольские вожаки. Помню, что даже ее не открывала. Мы Летова вовсю слушали и славили мальчика Бананана. Ну какая книженция, вы шутите. А что в ней было, кстати? Вызывали по одному, тварей дрожащих. Внутри за круглым столом, накрытым красным, сидели вожаки — молодые, сильно пожившие, один икал. За спинами сурово топорщилось знамя. В душу глядел Ильич. Тем временем я, лучшая подруга Ирка и новичок в школе Сашка, коротая время, конями носились по коридору и ржали.
Мы трепетали от синих сашкиных глаз и белокурых кудрей. На Печорина Сашка, конечно, не тянул, но вокруг синих глаз громко хлопали длинные, закрученные, черные ресницы, а соболиные брови топорщились домиком. Сашка поочереди вжимал нас в углы Горкома, оправдывая надежды. Надежда Крупская презрительно глядела с портрета. Каждую минуту в коридор вылетала инструктор и орала голосом поломойки, мол, мы вас навеки исключим из комсомола! (Не быть вам, типа, вечно молодыми). Мы застывали, как в «море волнуется», в той позе, в которой настиг гулкий вопль, и снова ржали: как они могут исключить из того, в чем мы еще не состоим, хааа? Глупая инструкторша не добавляла трепета моменту, и мы, юные циники, глумились на все лады, потому что было скучно и хотелось писать, есть, домой, читать книгу, врубить музыку, собака не гуляна, а у Ирки — хомячок не кормлен и попугай Чирик.

Потом нас позвали внутрь, самыми последними, как видно — безнадежными элементами, мы пошли все вместе, плечом к плечу, комично застряв в дверях. Внутри Сашка сразу призаткнулся и потух, а мы с Иркой прочухали конъюнктуру и начали безбожно кокетничать с вожаками: те поплыли (мы с Иркой были очень хороши) и готовы были не только принять нас в комсомол, но и, не откладывая, создать крепкую ячейку минут на пять. В общем, комсомола мы оказались достойны (инструкторша поджала губы, обиделась и зыркала). Сашка альфонсом въехал в ряды на наших красивых плечах, болтая ногами в стоптанных кедах.

Комсомольский билет я потеряла как-то сразу: контра — она и есть контра, что с меня взять. Помню, очень этим гордилась и бравировала, потому что вступление в комсомол, чувствовала, — это позор какой-то, какая-то отметина, предательство. На часах было без пяти минут развал Союза. Так что, ребята, с тех пор я навеки пионерка. И пусть вам будет известен этот бесславный факт моей биографии: ведь поди ж ты, клятву помню до сих пор, въелась, как тавро, как партак. А галстуки я всегда сжигала утюгом: видимо, подсознательно мстила тем, кто глумился над моими прадедами.

Что было в той комсомольской книжечке, которую дали учить, я так и не узнала. Кстати, моя любимая тетя своими взглядами искренняя, романтическая, несгибаемая коммунистка. (В годы переворота, который всё ещё зовут революцией, расстреляли бы ее соратники, в первых рядах расстреляли, но она мне не верит). Разногласий во взглядах и убеждениях мы не касаемся, просто очень любим и дорожим друг другом. Понимаем: такие окаянные, последние лет сто, стоят времена. Пойду, позвоню ей. Поздравлю с прошедшим праздником.

Оригинал в Facebook автора.