Я совсем не помню ее лица

Странно, что я совсем не помню ее лица. Помню, что у нее был зеленый платок, такой вырви глаз, с яркими цветами, завязанный назад. А лица совсем не помню.

В бурятский поселок Закалтус — бывший богатый совхоз на полях мелиорации — мы приехали писать про лесные пожары, четыре года назад Бурятия горела, она и сейчас горит, наверное. Закалтус — точка рядом с автомагистралью Байкал, далеко от Улан-Удэ, далеко от озера, словом — дно. Солбон, добровольный пожарный, рассказывал, как когда вокруг этих мест из-за торфянников горело уже буквально за заборами, они с другими волонтерами очень злились, что местные не помогают, а сидят и безразлично смотрят на огонь. Потом, говорит, я понял, что они за последние тридцать лет тут так обессилели, что просто не способны, даже если горит свое.

Фотограф Василий пошел снимать торфяники, а я разговорилась с этой женщиной. Я, по-моему, погладила ее козу, она меня угостила молоком, говорит, ну раньше была и коровка, и лошадь была. И такой был какой-то разговор, когда внезапно человек тебе за полчаса рассказывает свою жизнь, а звучит это как роман Шамиля Идиатуллина «Убыр» (там про башкирских демонов, а тут про бурятских, впрочем, совершенно неважно, Пропп и мифология везде одинаковы). Кульминационным моментом было, как у нее отец заболел раком, фельдшер в поселке развел руками, в Улан-Удэ развели руками, а хосписов там не водится.

На той стадии, когда человек уже распадался и гнил так, что в доме открывали окна, чтобы можно было спать, а кричать он не мог, потому что сорвал голос, фельдшерица ей сказала, что в Иркутске есть хоспис и там обезбаливают.

И эта женщина погрузила отца на телегу, запрягла в нее единственную лошадь и повезла отца по федеральной автомагистрали «Байкал» в Иркутск, потому что добыть направление и транспорт оказалось задачей непосильной, всех денег на семью была дедова пенсия (работы в Закалтусе нет, то есть вообще нет, то есть совсем нет) и нанять кого-то она не могла, а трасса чего ж, ровная, хорошая, только туманы на ней и дымом от лесных пожаров заволакивает, поэтому люди на ней часто бьются, ну да с Божьей помощью.

И вот она рассказывает мне, как едет к Байкалу и читает попеременно Акафист Николаю Угоднику и поет, потому что темно и страшно, кругом туман, впереди Байкал и дальнобои иногда сигналят, офигевая, потому что какая лошадь, какая телега, что вообще.

Отцу, говорит, вроде как стало в движении и получше, он и дышал сладно, и не так хрипел. Только в Иркутск она его не довезла и до обезболивания тоже, но умер он, увидев Байкал, впрочем, кто его знает, что он там видел и в каком мире был.

Я не знала, что сказать и оставила ей телефон, говорю, если что-то такое еще будет в деревне — ну позвоните мне, что-нибудь придумаем, как-нибудь соберем или фонды вот есть такие и такие, короче, звоните. Она телефон записала, дала еще молока и, конечно, никогда по нему не звонила.

А сейчас с незнакомого номера написали «здравствуйте, простите, а вы кто?». Я Алла, у меня сороковой день по маме, приехала разбирать вещи, а у нее в списке для молитв — Настя и ваш телефон, остальные-то местные, мне интересно стало, скажите, а кто вы маме?

Да в общем-то, говорю, никто.

Умерла легко, от инфаркта, раба Божья Мария.

Оригинал в Facebook автора.