Я скорблю о поэте с потрёпанной тетрадкой и душой ребенка

Началось это много лет назад. Подростки сидели на остановке и терзали гитару.

— О, а вы играете? Я тоже играю и песни пишу, — вдруг услышали ребята голос. Рядом с ними стоял, как им показалось, какой-то древний мужик. На самом деле ему было чуть за тридцать. Его звали Олег Куликов и он работал дальнобойщиком, гонял уралы по всей стране. А всё свободное время писал тексты для песен в потрепанную тетрадочку. Кулик, такое прозвище получил поэт, пытался их напевать, но слуха и голоса у него не было и понять, как песня поется у него в душе, было невозможно.
— Та-та-та-та, — дразнился ударник.

А вот стихи... Стихотворный талант Кулика напоминал сель. Кулик не способен был отличить грязь и камни от ценных пород. Он просто записывал всё, что приходит ему в голову, а потом отдавал тетрадку ребятам, и они начинали листать: это бред, это фигня, блин, Кулик, ты псих, не пиши такого больше, стой! И замирали, читая. В голове начинала звучать музыка. Потом рождалась песня. Лучше всего Кулик писал о том, что даёт людям силы жить. Это чужой, который вытащил машину где-то из грязи. Уго Чавес, который боролся за свободу. Костёр, который живёт в душе не смотря ни на что.

Так продолжалось десятилетиями. Мальчишки учились, женились, работали. Кулик гонял уралы, работал на стройках. Но они продолжали встречаться, играть в гараже, потом на каких-то репбазах.

Я познакомилась с Куликом, когда ему было где-то под пятьдесят. С ним играли мои друзья и где-то раз в месяц ребята выступали. Кулик был или в кожаной жилетке, которая никогда не сходилась на его животе, или в похожем на чехол от танка джинсовом плаще. Он всегда очень волновался перед выступлением.

— Смотри на меня, я покажу, если вдруг что, — говорила я. И Кулик смотрел, пока его не захватывала песня и он не растворялся в ней. Пел он настолько плохо, что после первых нот люди в зале начинали переглядываться. Если со мной был кто-то, кого я притащила, он смотрел вопросительно на меня. Я делала невозмутимый вид и показывала Кулику «во». «К нему просто надо привыкнуть», — объясняла я после концерта знакомым. Тогда песня начинает играть в тебе и ты уже не обращаешь внимания на мелочи.

Доносить идею Кулику помогали музыканты. Они его и любили и бесились. Потому что у Кулика была душа ребенка. Он не был способен увидеть себя со стороны, он часто отвлекался и мог посреди песни прямо на сцене сказать: «Ой, что-то не то, давайте сначала». Но в то же время Кулик не был способен ни врать, ни сделать что-то подлое. Вся его жизнь — это тяжелая работа и музыка. Никакого второго дна.

Когда омских музыкантов разнесло по городам и после тяжелой болезни умерла жена Кулика, он пришёл к моему мужу (он был гитаристом и фактически создателем музыкальных образов в один из периодов ЧВ) и сказал:

— Уезжаю я. Больше тянуть некуда. Надо петь.

Кулик уволился с работы, похлопав на прощание свой МАЗ, взял тетрадочку, записи песен, получив согласие и доброе напутствие от всех участников группы, и уехал в Москву петь.

У него получилось. Простой трудяга без голоса и слуха пробился в этом безжалостном городе. Он присылал нам дипломы разных конкурсов, новые записи, клипы. Он пел целыми днями, участвовал в конкурсах и фестивалях, брал уроки вокала и у него действительно стало получаться. Дальнобои переписывали его песни себе на флешки. В пятьдесят лет он наконец делал то, о чем мечтал всю жизнь. Я не могу передать, какое удовольствие я испытывала, когда узнавала об очередной его победе.

7 марта Кулика не стало. Ему было 57 лет. Я скорблю о поэте с потрёпанной тетрадкой и душой ребенка, который пел песни о том мире, в котором я хочу жить. Где люди — люди и кто-то услышит мой отчаянный крик с необитаемого острова.

Оригинал на странице автора ВКонтакте.