Елена Чешегорова: «Счастье — это когда, несмотря на неприятности вокруг, чувствуешь, что мир прекрасен»

Продолжаем рубрику «Поговорим о счастье». Предыдущие материалы можно почитать здесь. 

---

— Традиционный вопрос рубрики: Елена, вы — счастливый человек?

1

— Да, можно сказать, даже патологически, как кому-то может показаться, счастливый человек.

— Как вы это понимаете? Как диагностируете у себя это состояние?

— Я осознавала это несколько раз уже в детстве, а в юности сумела определить точнее: это когда, несмотря на неприятности вокруг, ты по-прежнему чувствуешь, что мир прекрасен, и рад, что родился в нём.

А во взрослом возрасте добавилось ещё понимание, что дело, которое ты делаешь, постепенно получает общественное признание. К примеру, многие наши грантовые проекты не были бы так успешны, не получи мы это признание и, как следствие, финансовую поддержку.

— Как работа с фольклором и русской традиционной культурой влияет на ваше внутреннее состояние?

— Изучение фольклора и работа в области его применения, безусловно, повлияли на меня. Пение и воспоминания о детстве — это то, что в первую очередь делает меня собой. С ранних лет у меня были склонности к разным видам искусства, но петь мне хотелось больше всего. Чувствую себя по-настоящему счастливой, когда пою и работаю с детьми. Например, когда мы проводим смену в нашем лагере «Богатырская застава», несмотря на все трудности организации, сама возможность общаться с детьми, видеть их интерес и отклик, открывать в них новые стороны приносит мне большое счастье. Когда в водоворот радости вовлечены и другие люди, это чувство умножается.

— Поделитесь, с чего начался ваш путь? С семейных традиций?

— Нет, это была не семья. В советские времена я много слушала радио: то, что там звучало, запечатлевалось во мне мгновенно — у меня хорошая музыкальная память и память на слова. Часто хватало один раз услышать песню, чтобы запомнить её наизусть. Тогда песни не были так доступны, как сейчас, когда можно просто поставить их в повторе на целые часы, чтобы всё время слушать, если нравится. Всё происходило иначе — песни попадали в эфир, в какие-то сборники, и однажды услышав, я их запоминала.

2

 

 

— Вы начали носить фольклорные наряды ещё со студенчества. Тогда и начался ваш профессиональный путь, связанный с фольклором?

— Да, это как раз связано со студенческим периодом. Но уже с детства я постоянно носила платки, несмотря на то, что была повальная женская мода на шапки. Вообще всё началось с пения, позже переросло во что-то большее. Я выросла в селе, и к моменту окончания школы у меня был выбор, куда идти учиться — но я понимала, что хочу работать со словом и поступила на журналистику. Хотелось попробовать в литературный институт,  потому что у меня уже были публикации в районной газете и не только, но я решила остаться ближе к дому и не уезжать из Сибири.

Позже у меня был опыт стажировок в Москве и Санкт-Петербурге — уже после окончания университета. Это помогло дополнить образование теми навыками, которые нужны фольклористу-исследователю: как проводить экспедиции, как не ограничиваться поверхностным наблюдением, как правильно задавать вопросы, как передавать смысл, не давя на носителей традиции, и как внимательно выслушивать их рассказы не о фольклоре, а о жизни. В этой области мне всё ещё приходилось учиться — это не только про песни, но и про работу с людьми, про уважение к их личной истории.

— Почему вы решили поступать именно на журналистику? Не хотелось ли вам учиться на актрису или вокалистку, например?

— Мои публикации в районном издании были главным стимулом. Я увидела, что мир меняется после моих статей, и мне хотелось включиться в этот процесс плотнее. Как-то написала статью «Почему пыхтит паровозик?» в районную газету «Сибирский труженик», а позже она вышла и в российской «Учительской газете». Я писала о том, что школьный «паровозик» пыхтит от перегрузки, а к нему пытаются, вместо смены двигателя, прицепить ещё и дополнительные вагончики. Вроде занятий по профобразованию без возможности реальной реализации. То есть вместо принципиальной смены подхода к образованию делают косметический ремонт.

Честно говоря, последствия были сильными. Ко мне предъявляли претензии: в школу вызывали районные инстанции и говорили, что нужно было сначала обсудить мою тему на местном уровне. Надо учитывать, что тогда я ещё была школьницей, а весь этот административный пресс давил на меня, как на взрослую. Я тяжело переживала, и в итоге серьёзно заболела на несколько месяцев —  пришлось лежать в больницах. Потом, слава Богу, встала на ноги и пошла дальше, но к тому моменту мне уже не хотелось продолжать активную комсомольскую деятельность, в которой раньше участвовала. Я увидела внутренние проблемы этой системы, полную неготовность к критике и переменам. И поняла, что мне нужно искать свой путь.

Так, к моменту поступления в университет, я уже была «с обломанными крыльями». Я не хотела больше быть руководителем ни комсомольской, ни какой-либо другой формальной организации. Мне хотелось духовного поиска. Я прочитала Библию, и это серьёзно изменило мою жизнь. После этого журналистика перестала быть для меня единственным призванием. Моё студенчество совпало с тяжёлым временем для журналистики: многие серьёзные газеты превращались в «жёлтую» прессу.

3

На первом курсе я попала в студенческий фольклорный ансамбль, который через год прекратил своё существование. Уже привыкнув к постоянной репетиционной вокальной работе, решила попробовать петь в доме культуры «Нефтяник». Но «Омские девчата», бывшие «кузницей кадров» для Омского хора, были мне немного... тесноваты. Не хватало этнографического материала: хор пел, в основном, обработки. Тогда я ушла в самостоятельное плавание: находила этнографические записи на пластинках в любимой Пушкинской библиотеке, месте моей силы на тот период. Слушала их часами, разучивала, а потом приходила и пела их с другими студентами в университете. Нам разрешили восстановить коллектив под моим руководством, и мы исполняли именно эти аутентичные песни, как получалось.

На четвёртом курсе нас пригласили на фольклорную конференцию в другой вуз — омский педагогический. В перерыве ко мне подошла молодая женщина и сказала, что я на правильном пути, но у меня нет методики. Рассказала, что в Новосибирской консерватории есть отделение этномузыкологии, где серьёзно изучают фольклор, ездят в экспедиции и собирают материалы. Она как раз только что его закончила и пригласила меня прийти к ним и поучаствовать в создании нового омского коллектива.

Эта встреча оказалась судьбоносной: она и её сестра спели песню, записанную летом в экспедиции, и я поняла — это моё. В исполнении была естественная артикуляция, мощное звучание и отклик пространства. Я решила серьёзно заняться именно этим направлением: ездить в экспедиции, обучаться. Позже я стажировалась в Москве, в Российском фольклорном союзе, получила методики работы в экспедициях, с детьми и молодёжью — и стала профессионально заниматься этим делом.

— Вы занимаетесь шитьём традиционной одежды, которую потом сами носите. Насколько вам это удобно? Не привлекаете ли лишнего внимания на улице?

— Художественное творчество мне тоже было дано с детства, но, как я сейчас понимаю, скорее в прикладном плане. Сейчас меня уже не тянет рисовать: народный костюм, роспись по дереву, вышивка, ткачество, бисероплетение — всего этого хватает для творческого счастья! Поняла, что для меня лично творчество в заданных формах самодостаточно. Наивысшим проявлением искусств всегда было искусство церковное. Подражая тому, что видит в храме, человек стремится превратить свой повседневный мир, свой быт в преддверие рая. И декоративно-прикладное искусство помогает в этом в полной мере. 

Открытие народного костюма как целого мира у меня произошло на моём первом фольклорном фестивале «На Егорьев день»: я оказалась в Новосибирске в конце пятого курса, в 1993 году. Пригласила меня туда как раз та компания, которая чуть позже стала называться фольклорно-этнографической студией «Берегиня». У нас ещё не было костюмов, поэтому каждый оделся, кто во что горазд. Мне не хотелось надевать что-то «под народное», поэтому я поехала просто в длинной юбке и свитере. А красивые павлопосадские платки у меня были всегда — достались от бабушки.

Когда мы приехали в Новосибирск, Вячеслав Владимирович Асанов, мэтр сибирской фольклористики и руководитель на тот момент Новосибирского областного центра фольклора, предложил мне надеть народный костюм, который им отдали в экспедиции в селе Бергуль (Северный район Новосибирской области). Я бережно надевала и носила его все три дня фестиваля, радуясь красоте и удобству народной одежды...   

Шить сама я на тот момент даже не планировала. Но в краеведческом музее у меня появился детский фольклорный коллектив «Раменье», и через полгода работы нас с ребятами пригласили на Всероссийский фестиваль в Свердловск! Руководитель нашего отдела в музее Сергей Юрьевич Первых достал из фондов ножную швейную машинку «Зингер» и сказал: «Шейте». Он же открыл мне доступ к самим фондам народной одежды, хранящихся в нашем ОГИК музее, нашёл для нас и старый советский чёрный сатин — из него получились две наши первые женские рубахи...

Чтобы обшить весь коллектив, этого, конечно, не хватило, и я попросила у детей узнать у их мам и бабушек, может, у кого-то остались старые ткани. Тогда время было сложное: тотальные задержки зарплат, люди домой после работы пешком ходили. Многие хранили запасы старой одежды, ничего не выкидывали. В итоге ребята принесли очень много всего. Мы что-то отбирали из отрезов новой «старой» ткани, что-то перешивали из того, что нашлось подходящего. Например, у одной девочки получилась самая красивая рубаха — она принесла мамин халат из красивого сатина, и мы буквально чудом выкроили из него целую детскую рубашку... На фестивале в грязь лицом не ударили!

Так я и начинала — шила из всего, что было. Опиралась на первые образцы сарафанов и рубах, которые нам сделали в Новосибирске. И на наши омские музейные запасники. А ещё на семинары наших новосибирских соседей. Постепенно ко мне присоединились некоторые подрастающие девушки, не боявшиеся экспериментировать.

4

Сначала мы взрослым коллективом занимались при ДК Красной Гвардии, затем стали Городским центром русского фольклора и этнографии при ДК «Современник». А уже позже, в 1998 году, были приглашены на работу в недавно открывшийся Сибирский культурный центр.

 

 

— Почему все-таки вы выбрали именно фольклорно-этнографическое направление? Был ли это осознанный выбор или судьба?

— Это был долгий путь поиска и осознанный выбор. Вопрос судьбы — очень сложный. Я не фаталист: считаю, что Бог даёт нам возможность выбора. В любой, даже самой критической ситуации, у человека есть выбор. Я всегда стремилась к осознанности в жизни, хотя не всё получалось правильно и гладко. И сейчас, конечно, тоже не всё получается, но я искала и продолжаю выбирать этот путь. И, как мне кажется, сама возможность выбора — это уже часть счастья.

— Как много людей в городе интересовались этим направлением? Как быстро вы нашли единомышленников?

— В начале формирования фольклорно-этнографического движения в Омске я включилась в работу двух семей: Чумаковых и Багринцевых. К нам присоединилось несколько студентов из Музыкального училища им. В.Я. Шебалина. Формирование коллектива шло постепенно: мы выступали на семинарах и конференциях, ходили в школы, проводили праздники, налаживали контакты. 

Со временем поняли, что внутри большого коллектива сформировались несколько самостоятельных направлений работы. В частности, что нам нужен собственный вариант развития направления. К тому моменту у меня уже был огромный экспедиционный опыт, и обилие фольклорных материалов требовало новых форм их воплощения в современность. Находясь в поисках, я попала в ВДЦ «Орлёнок», куда в своём шестом классе ездила как ребёнок. В 2001-м приехала уже как руководитель фольклорного коллектива. Мы съехались на целую смену. Это была отличная возможность работать с детьми из разных регионов и обмениваться опытом с другими направлениями (дети-лидеры, туристы, хип-хоп культура...). Мы стремились как можно ярче представить наше фольклорное движение. Поэтому тратили много времени и сил, чтобы сделать что-то действительно яркое и впечатляющее. 

Наши «фольклорные» дети, к удивлению, заняли почти все призовые места на «чужих» конкурсах. Увидев это, мы надеялись, что сотрудники Министерства образования России обратят внимание на то, насколько успешно юные фольклористы проявили себя на разных площадках. Однако, к сожалению, Министерство образования на тот момент восприняло это иначе. И даже сейчас, несмотря на то, что фольклорное движение активно развивается по всей стране, открываются всё новые площадки, в том числе официальные, и существует поддержка на уровне президентских грантов, многие люди до сих пор не знают подлинной традиционной культуры и не готовы оценить её мощнейший потенциал для  разностороннего развития личности. 

Не получив существенной поддержки от министерства (кроме благодарственных писем), мы решили действовать самостоятельно. Нас начали приглашать в разные города: люди видели нашу работу и говорили, что у них есть лагеря, но не хватает содержательной программы. Нам предлагали самим определить, что нужно для мастер-классов по ремёслам, фольклорным и состязательным играм. Организаторы брали на себя все расходы, включая принятие на смены наших детей, а нам оплачивали дорогу и зарплату — нужно было только приехать.

Эта работа нам очень понравилась, и многие начали летом так гастролировать по стране. Со временем возникла другая проблема: хотя своих детей мы могли брать бесплатно, остальным детям-участникам из Омска приходилось оплачивать путёвки и дорогу. Тогда родители попросили и в нашем городе организовать такую же деятельность на месте, чтобы не нужно было никуда ездить. 

В 2007 году мы впервые попытались запустить эту работу дома. Однако стало понятно, что для открытия лагеря необходимо своевременно настроить взаимодействие с различными структурами: полицией, Роспотребнадзором, Министерством спорта и молодёжной политики. В итоге мы годик поработали, изучая новую для себя область деятельности, и летом 2008 года впервые открыли в Омской области «Богатырскую заставу». Постепенно она и стала центром притяжения всей нашей деятельности.

«Богатырская застава» формирует ту микросоциальную среду, где человека действительно можно хорошо узнать. Например, были такие случаи, когда молодой человек хочет жениться, но не уверен в своей избраннице, — он зовёт её к нам поработать, чтобы проверить «не в хороводе, а в огороде». Увидев, что человек надёжный, принимает решение жениться. Слава Богу, потом семья, дети — всё складывается. Таких случаев уже немало. Это действительно место, где можно понять, какой человек рядом с тобой. Здесь заключаются дружеские, профессиональные союзы. Здесь школьные враги превращаются в друзей навеки.

— Что вам даёт работа с детьми и молодёжью в плане ощущения смысла жизни?

— С одной стороны, мы их очень любим, а с другой — относимся к ним довольно строго. Мы понимаем, что молодёжь сегодня часто чрезмерно опекают, буквально «облизывают» со всех сторон. В результате человек привыкает к постоянному вниманию, а потом, например, в 35 лет сталкивается с тем, что поле внимания вокруг него исчезает. А ведь дети и молодёжь — это не какой-то особый вид человечества. Это просто периоды человеческого взросления, когда люди наиболее внушаемы и уязвимы. Что бы они сами по этому поводу ни думали. И задача взрослой части человечества — помочь юным людям встать на ноги. И постараться не обидеться, когда от части тех, кому помогал, не получишь благодарности. Мы ведь тоже помним порой не всех, кто помогал нам в таком же самом периоде взросления.

И механизмы, которые сохранились в народной педагогике, работают с детьми, подростками лучше всего. Чем раньше начинается знакомство  с народной традиционной культурой, тем выше шанс, что у ребенка разовьётся слух, другие эстетические таланты. Ведь они есть у всех.

Но это для нас тоже не самое главное: важнее всего развить всё-таки не эстетику, а этику. И пусть — в идеале — они гармонично сольются в каждом, кто прошёл «школу фольклора». Именно поэтому мы разработали программы и для дошкольников, и работаем с ними уже более 25 лет.

В своё время мы проводили эксперимент с детским садом № 90. В течение года приходили к детям с программами — календарными и тематическими — два раза в месяц, и в конце учебного года увидели результат: дети сами вставали в хороводы, знали, что делать, начинали подпевать в простых играх, и заниматься с ними вопросами дисциплины практически не требовалось.

Иногда следы этой части нашей работы проявляются неожиданно: человек присоединяется к нам в проекте «Областной молодёжный фольклорный конкурс-фестиваль «Иван-да-Марья», который мы реализуем при поддержке гранта Министерства внутренней политики Омской области и Фонда Президентских грантов, или в ту же «Богатырскую заставу», и вдруг говорит: «Ой, а я вас помню, вы к нам в детский сад приходили». Родители даже присылают фотографии, где ребёнок совсем маленький, стоит рядом с нами. Когда видишь такие подтверждения, понимаешь, что всё это не зря, что есть реальный результат. Что «этнопрививка», поставленная в раннем детстве, дала свои плоды!

— Бывали ли моменты, когда вы сомневались в правильности выбранного пути? Как вы справляетесь с такими сомнениями?

— В правильности самого выбора сомнений не было. А вот в формах работы, в том, как именно мы транслируем это — такие сомнения иногда возникают. Например, с лагерем у нас есть полное понимание, что это точное попадание. А вот в некоторых молодёжных проектах порой появляются вопросы.

Это во многом связано с тем, что молодёжь ещё не сформирована окончательно. Её может «уносить», в том числе на эмоциональном и гормональном уровне. Бывает, что человек вчера ещё говорил о любви к фольклору и полной вовлечённости в общее дело, а потом даёт интервью и заявляет, что он «самородок» и всему научился сам. Или он делает какой-то свой уже взрослый сложный выбор и потом сам отстраняется, чувствуя, что вступил в диссонанс с тем, чему с нами учился. Кого-то со временем могут оттолкнуть и личности учителей: молодёжи хочется «саморазвития», а тут всё же требуется поддерживать определённый уровень дисциплины. Но мы ведь не картинки, а просто живые люди со своими проблемами, болезнями, ошибками.

— Что самое трудное в работе с молодёжью сегодня? И что самое радостное?

— Конечно, трудности возникают, как и в любом деле. Но это скорее задачи, которые нужно решать. Мы стараемся справляться с ними по мере сил, с Божьей помощью.

Если говорить о лагере, то там нам сильно помогает тот факт, что телефоны практически «исчезают». У нас палаточный лагерь, и зарядить устройство просто негде. Был даже забавный случай: кто-то из командиров пошутил в первый день, что на территории есть деревья с USB-разъёмами. И дети всерьёз пошли искать — обходили деревья, трогали их, надеясь найти «разъёмы» (смеется).

В итоге телефоны отходят на второй план не только потому, что их негде зарядить, но и потому, что жизнь в лагере очень насыщенная. Здесь постоянная занятость и большое разнообразие деятельности. Причём фольклор — это далеко не единственное направление, он выступает как одна из форм отдыха. Помимо него есть спортивные и соревновательные занятия, военно-патриотическая подготовка, верховая езда, туристические навыки, обучение ходьбе на байдарках, изучение лекарственных трав. Такой формат лагеря позволяет глубоко погрузиться в живой мир и на время оторваться от многих проблем современной жизни.

А радует, прежде всего, то, что многие наши дети — живые и яркие люди, у них незашоренное восприятие, они ещё не в плену многих взрослых стереотипов и готовы к самостоятельному мышлению. Кроме того, лично меня всегда больше всего радует детская вера в Бога, чистая и ясная. Действие Бога в человеке — наверное, вообще самое прекрасное, что можно наблюдать. Даже в самом себе.

 

 

— Что для вас значит лагерь «Богатырская застава»? Это работа, призвание или что-то большее?

— Сейчас этот лагерь — вершина нашей годовой деятельности, к которой, по сути, стремятся все остальные проекты. 

«Богатырская застава» ценна тем, что там сформировалась своего рода община. Причём она продолжает существовать даже тогда, когда люди уже не находятся в постоянном контакте и живут своей жизнью. Когда человек сталкивается с трудной жизненной ситуацией, он понимает, куда можно вернуться и где искать поддержку.

— Как у вас получилось вывести своё увлечение в прибыль? Приносит ли ваше дело деньги? И вообще, вам важно иметь деньги, чтобы быть счастливой?

— Деньги, конечно, очень важны. Но, когда я попала в один из омских журналов в подборку женщин, которых представляли как бизнес-леди, просто смеялась. 

С одной стороны, я росла далеко не в роскоши и всегда понимала, что деньги — это средство для того, чтобы что-то делать. С другой — в нашей семье не так много внимания уделяется накоплению материальных благ. До сих пор мы живём в съёмной квартире и сознательно отказываемся от различных имущественных споров и наследственных историй, чтобы не провоцировать семейных конфликтов. В материальном плане мы во многом полагаемся на Бога. Хотя, конечно же, немало трудимся сами.

— Что, по вашему мнению, мешает людям быть счастливыми в современном мире?

— Во-первых, на фоне СВО и постоянных трагедий многие люди не могут быть полностью счастливы, пока знают, что кто-то страдает прямо сейчас. Это сильно понижает общий уровень благополучия и возможности переживания счастливых моментов.

Во-вторых, городская жизнь часто сопровождается одиночеством. Людям не хватает настоящей поддержки — внутренних опор, ощущения собственной ценности. В результате у многих формируется порочная потребительская петля: люди пытаются заполнить внутреннюю пустоту покупками — телефонами, машинами, одеждой, косметикой — и при этом не получают устойчивого ощущения  счастья.

Отсюда происходят и трагедии: человек упирается в «потолок», который ему навязали извне. Ещё одна беда — люди переоценивают город как центр жизни. Многие едут в него в поисках реализации и обнаруживают, что ожидания не совпадают с реальностью. Жизнь в городе бывает не легче, чем в деревне — часто всё даётся сложнее, чем представлялось, а стереотипы о комфортной и беззаботной городской жизни оказываются мифом.

Молодёжь особенно уязвима перед идеей «уехать в большой город» (например, в Москву) в поисках какого-то особого счастья и больших денег. На практике материальные выгоды часто съедаются высокими расходами на жильё и жизнь. Те, кто уезжает, иногда оказывается в ловушке: вернуться стыдно, потому что ты «провалился», а продолжать жить там сложно из-за затрат. В итоге многие ни того, ни другого не получают — ни искомого счастья, ни профессионального признания. Те, кто возвращается, иногда чувствуют себя «побитыми» — им неловко вернуться туда, откуда уехали.

 

 

— Как ваш муж Илья повлиял на ваше понимание счастья? Что вы вместе создали, что для вас особенно ценно в семье?

— Семья оказалась очень значимой для счастья, хотя в молодости я этого не понимала.

У меня были хронические заболевания, и в какой-то момент я всерьёз думала, что, возможно, вообще не буду создавать семью. Со временем, через чтение, через доверие к Богу, через общение с православными людьми и священниками, поняла, где у меня были ошибки в прежней жизненной философии. Особенно повлияла одна из бабушек в экспедиции, которая сказала очень сильную вещь: выходить замуж надо за того человека, в глазах которого увидишь своего будущего ребёнка. 

...И когда я увидела в глазах молодого человека, сделавшего мне предложение, нечто очень близкое и родное, недолго думала. Мы поехали к моему духовнику. Он очень серьёзно побеседовал с нами обоими, пытаясь понять, насколько вообще возможно создать семью при наших обстоятельствах: разнице в возрасте и т.п. В итоге нам удалось его убедить, он благословил нас и повенчал. Слава Богу, потом Господь дал нам ребёнка.

— Как вы сохраняете гармонию в семье?

— Наша гармония держится на том, что мы занимаемся делом вместе. Когда люди просто сосредоточены друг на друге, это редко приводит к чему-то хорошему: первая влюблённость проходит, всё рассеивается, и иногда муж и жена уже не понимают, как вообще оказались рядом. А когда у супругов есть общее дело, особенно если оно связано с верой, с Богом, с чем-то более значимым, чем только их личная жизнь, отношения выстраиваются иначе.

Тогда в момент ссоры кто-то обязательно вспоминает: это же у нас искушение, сейчас идёт испытание. Мы все можем быть уставшими, невыспавшимися, не вполне здоровыми, и именно в такие моменты особенно важно не разрушить то, что строится годами.

Очень часто нашим помощником становится сын. Слава Богу, он в какой-то момент внезапно выбрал наш путь. Это было неожиданно, потому что мы оба сторонники свободного развития личности и старались не давить на него, чтобы он сам сделал выбор и реализовал свои интересы. Мы думали, что он пойдёт в точные науки: он даже сначала поступил на физфак, но позже, оказавшись с нами на праздновании 30-летия теологического факультета Омского университета, решил изменить направление и перевёлся с физического факультета на теологический. Оказалось, он там не первый из тех, кто менял свой путь.

 

 

— В одном из интервью вы сказали: «Нам не хватает Бога и памяти смертной». Как вера влияет на ваше ощущение счастья?

— Для меня основание счастья — это то, что Христос воскрес. И то, что Господь пришёл в мир, прошёл через страшный человеческий путь, через страдания и крестную смерть, но затем воскрес и дал людям возможность спасения.

К сожалению, не все понимают, что означает Пасха и свет Христова Воскресения. Иногда людям кажется, что всё это очень просто: Христос умер на кресте, потом какое-то время был во гробе, а потом воскрес. Но всё было не так просто. Он сошёл в ад, вывел оттуда тех, кто последовал за ним, и именно в этом теперь заключается наша надежда на бессмертие. В этой надежде и есть счастье. И моё тоже. Уже не экзальтированное, как в ранней юности, а здоровое и трезвое.

— Как вы считаете, в Омске есть всё необходимое для развития человека? Или чего-то не хватает?

— Мне не хватает в Омске высшего образования по музыкальной фольклористике, потому что большинство ребят, окончив училище Шебалина по фольклорно-этнографическому направлению, моментально разъезжаются. Получается, что Омск в этом вопросе «куёт кадры» не для себя, а для других городов и регионов. Хотя именно у нас в каждом районе есть центр традиционной народной культуры, где всё также не хватает фольклористов-музыкантов, как 30 лет назад.

Меня, безусловно, сильно расстраивает тот факт, что в принципе много молодёжи уезжает из Омска «искать счастье».

Тем, кто ищет своё счастье, я бы пожелала найти его внутри себя, а не снаружи. Душевный мир вообще обрести можно только через молитву.

Хотя порой бывает и так, что в какой-то момент жизни Господь просто дарит его тебе....

— Что бы вы сейчас пожелали себе 17-летней, если бы была такая чудесная возможность?

— Я бы пожелала себе не просто прийти в церковь и покреститься в толпе. А остаться там, поговорить с кем-то, чтобы мне рассказали о таинствах, об устройстве церковной жизни, о смысле веры.

А в плане моей профессиональной деятельности, я бы, пожалуй, посоветовала себе пройти свой путь именно так, как он и сложился.