Недопетая песня

В нашем селе все мужики, начиная с 26-летнего возраста, были инвалидами войны. Я тогда ещё не знал того, что редкие уцелевшие на войне мужчины, как правило, старались не возвращаться в колхозное беспаспортное, бесправное и беспросветное рабство. Пользуясь тем, что страна для восстановления промышленности остро нуждалась в рабочих руках на стройках, в шахтах и рудниках, на заводах и на транспорте, «целые» мужики потянулись в города. В городе я не бывал и их не видел, поэтому я и полагал своим детским умишком, что мужики в возрасте все бывают либо безрукими, либо безногими, как и все мои  родственники, начиная с отца. Я думал, что это нормально.

День Победы тогда не праздновали официально. Его отменили или, как было указано свыше, «перенесли», совместив с Первомаем, растворив его в Дне международной солидарности трудящихся (про 9 мая вспомнят только в 1965 году). Однако мужики-победители все же собирались на свои застолья в честь этого дня. Я хорошо это помню, так как часто собирались именно у нас в доме. Обычно я сидел в этой же комнате и, развесив уши, слушал рассказы фронтовиков. А потом они начинали петь.

Пели не только военные песни, но преимущественно, конечно, о войне. И была одна песня, исполнение которой товарищи отца явно отодвигали на потом, несмотря на настойчивые предложения моего отца спеть именно ее. Это была его любимая песня. (Потом я понял, почему другие мужики пытались всё время отложить эту песню.) Наконец мой отец добивался своего, и весь стол дружно затягивал: «Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто умирал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, ребра ломая врагу». Но на этих словах мой отец, певший громче всех, вдруг срывал голос, ронял голову на руки и начинал плакать, даже рыдать.

Так и не смог он ее никогда допеть до конца.

Дело в том, что фактически это была песня про него, просто почти буквально. Он был командиром ротного звена под Ленинградом и был тяжело ранен, пробираясь в Ленинград из разведки по заснеженному болоту.  Отец, политрук роты разведки, постоянно сам ходил за линию фронта с группами на поиск. Но на этот раз задание было особо ответственным, и поисковую группу возглавил сам командир разведроты, политрук был с ним в качестве заместителя. Разведчики выполнили задание ночью, но потратили на это много времени, и когда они вышли на нейтральную полосу уже рассвело. Ползли по белому снегу, рассчитывая на маскхалаты. Однако снайперы засекли эти белые волны на белой равнине болота и открыли огонь. Разрывной пулей моему отцу раздробило локтевой сустав правой руки. (То, что это была разрывная пуля, я мог неоднократно убедиться сам, так как и в 50-е и в 60-е годы сам видел, как отец иголкой выковыривал из вновь загноившейся раны маленькие острые осколки и складывал их на газетку).

Все замерли, оставаясь без движения. Командир, не поднимая головы и врастая в снег, крикнул, не поднимая головы: «По ком бьют?». Отец также, не поднимая головы, ответил: «По мне». — Зацепило? — Да, рука. Командир принял решение: «Не двигаться. Будем лежать до сумерек». Затем, помедлив немного, добавил: «Группу не демаскировать, к политруку не подползать. Прости, Вася». Он знал, что бойцы сейчас попытаются перевязать раненого, как всегда бывало у разведчиков, но делать этого было сейчас нельзя: только не двигаясь, солдаты в маскировочных халатах могли слиться с белой равниной и только так имели шанс уцелеть и доставить своим данные разведки. Думали, что политрук к концу дня истечет кровью, потому командир и попрощался уже с ним, но он как-то сам перевязался и кровотечение почти остановилось. Как потом говорили врачи, возможно, этому поспособствовал снег и холод. Но, слава Богу, что лютых морозов под Ленинградом не бывает, а зимой в декабре, в отличие от июня, здесь не белые ночи, а очень короткие дни, поэтому никто не замерз, и в относительно скоро наступивших сумерках разведка доползла до своих. Тут уж бойцы помогли раненому и, как рассказывал отец, бОльшую часть пути его тащил сам командир, чувствуя свою вину за тот жестокий, но целесообразный приказ не оказывать помощь политруку.

А мне было очень интересно узнать все слова той песни, которая мне тоже очень нравилась, но спрашивать их у отца я не решался. Так и не услышал я эту песню всю полностью в исполнении папы.

На обеих фотографиях Василий Васильевич Минжуренко — со своими боевыми товарищами, слева.