Горький/Чехов

К петербургскому «Театру на Васильевском» у омичей особое отношение: среди ведущих актёров его труппы — те, кого мы давно полюбили ещё как актёров Омской драмы. Поэтому и театр этот у нас любят по-родственному и шутя называют «филиалом Омской драмы».

На гастроли, которые прошли на сцене нашей Драмы с 12 по 15 июня, «побратимы» привезли два спектакля режиссёра Владимира Туманова, и оба — по русской классике. Два вечера играли чеховского «Дядю Ваню», ещё два — «Мещан» Горького.

В этих спектаклях не пытаются перенести классику в сегодняшний день, но и в прошлом не застревают: это истории не про «сегодня» и не про «вчера», а про «всегда»: вечные темы семейных взаимоотношений знакомы каждому и актуальны в любые времена.

В «Дяде Ване» мы увидели, как люди пытаются, но не могут найти взаимопонимание. А вот зрители оказались куда отзывчивее героев спектакля: как только доктор Астров вошёл в дом Войницких и, раскинув руки, произнёс: «Здравствуйте!», — раздались бурные аплодисменты, ведь мы сразу узнали в нём Давида Бродского, которого оценили ещё по работе в омском театре.

Даже если вы не раз смотрели постановки по этой пьесе Чехова, то в трактовке Владимира Туманова всё равно сумеете взглянуть на героев этой истории по-новому. Сумеют ли обитатели усадьбы Войницких собраться за огромным круглым столом? Или он будет для них подиумом, сценой, на которой каждый разыгрывает свой спектакль? И почему вокруг — ряды перевёрнутых, сложенных друг на друга деревянных табуреток? Уж не на производство ли этих ненужных, лишних предметов идёт тот самый лес, который пытается восстановить своими посадками доктор Астров? Или это — метафора ненужности обитателей усадьбы?

Не потому ли почти каждый из них хочет казаться не тем, кем является на самом деле? Астров за своими рассказами о восстановлении леса прячет влечение к великолепной Елене Андреевне (Елена Мартыненко). Та, распевая «О, sole mio!», демонстрирует, что могла бы стать оперной дивой, но принесла себя в жертву старику-профессору Серебрякову (Михаил Долгинин). Но настолько ли немощен профессор, как он это демонстрирует, требуя постоянной заботы о себе? Ведь может и козликом поскакать к молодой жене. Сам «дядя Ваня» Войницкий (Михаил Николаев), выступая как обличитель, заворачивается в скатерть, словно в тогу, подобную тем, в которых выступали актёры античного театра в древнегреческих трагедиях. Да уж, «мог бы стать Шопенгауэром или Достоевским»! А каков на самом деле Телегин по прозвищу Вафля (Владислав Лобанов): добряк или обиженный на судьбу человек? И в чём больше правды: в том, что все эти люди говорят или в их нечеловеческих вскриках: то петухами кричат, то блеют, то тявкают. Дядя Ваня и вовсе, как пёс в будку, забивается под стол. В этом всеобщем сумасшествии вполне нормальной кажется Войницкая-мать (Наталья Кутасова): она то и дело хлопает бумажной тетрадочкой по головам этих разбушевавшихся, заигравшихся «ребятишек». Она-то и вправду сошла с ума: видимо, не смогла принять смерть любимой дочери.

Верны себе остаются лишь Соня в очень трогательном исполнении Надежды Кулаковой да старая нянька (Татьяна Малягина), ведь они не пытаются казаться, а принимают жизнь такой, какой она им послана. В последней сцене спектакля словно сбывается то, о чём говорит Соня в финальном монологе: «Мы увидим небо в алмазах». Похоже, Войницкий увидел Небо: когда-то загнавший себя под стол, он встаёт во весь рост, словно отринув земное притяжение. Лучи небесного света и торжествующие звуки музыки как будто поднимают его ввысь. И последние его слова — слова молитвы. Может быть, в последние минуты жизни человек и становится самим собой? Или хотя бы примиряется с собой? Кажется, у дяди Вани это получилось.

_{Оригинал — на странице автора ВКонтакте.}