Памятник журналисту в городе, в котором даже нет общественных туалетов?!

Спросили меня надысь по поводу моего отношения к идее установить в Омске «Памятник журналисту»?.. У меня аж дыхание перехватило… Потом «перевёл дух». Почти перевёл. И вот признаЮсь как на духу: не могу по сей час (ну не могу!!!) избавиться от душащих меня (буквально) бешенства, иронии и сарказма. Причём одновременно.

Далее – «обрывки» мыслей.

…Памятник журналисту в городе, в котором (начинается сарказм) ещё не было даже памятника «Рабочему и Колхознице»! И вдруг сразу – Журналисту. А чего не Нефтянику, да в ореоле Адмиралтейской иглы! Или Хоккеисту со сломанной клюшкой? Или Депутату Омского Горсовета (вот уж где дизайнерских предложений будет с лихвой!)?.. 

…Памятник журналисту в городе, в котором не увековечены ни Николай Ядринцев (великий омский журналист и публицист!!!), ни Мартынов, ни Сорокин, ни… Да господи, у нас же даже ДОМ Роберта Рождественского снесли!.. 

…Памятник журналисту в городе, в котором уничтожена издательская деятельность как таковая!..

Памятник журналисту в городе, в котором даже нет общественных туалетов!..

…Нет, до иронии уже не снизойду. Пусть уж пока Степаныч (наш «главный» памятник) сидит в своём унитазном колодце и ждёт, когда об него очередной омич споткнётся вечером. Хотя (блин, всё-таки ирония прёт!), – есть идея: поставить рядом со Степанычем – памятник Журналисту. И сразу станет ясно: журналист – он тоже не дремлет, он на стрёме, он на страже интересов!.. Или рядом с бюстом Сергею Михалкову, неожиданно и мгновенно появившемуся в Омске (ничего не имею против талантливого детского писателя, но с таким же успехом можно было в Омске и бюст Хемингуэю установить, или, например, польскому писателю Ежи Пшезьдзецкому).

В общем, остаётся главный вопрос: с кого морда (извините: ЛИК!) журналиста лепиться будет?

…Нет, я ещё не закончил. Снова Николая Ядринцева вспомнил. Вот уж кто действительно как журналист достоин памятника! О!.. А ведь в нынешнем году 175 лет со дня его рождения!!! С гордостью говорю, что посчастливилось мне когда-то быть причастным к изданию миниатюрного трёхтомника «Спящая красавица» (статьи, очерки и фельетоны Ядринцева). Позвольте уж «под финал» процитировать кое-что из моего любимого (и лучшего за всю историю Омска!) журналиста. Сейчас, открою трёхтомничек…. Вот, не поленитесь, прочтите! Это – омский журналист из 19-го века. Великий журналист!..

«…На днях мы с одним старожилом разбирали нашу жизнь, да вдруг задались вопросом, подобно некрасовским странникам: кому в Сибири хорошо живётся? «Кому живётся весело, вольготно» в сей глуши?..

…Судьба первого журналиста похожа на судьбу сказочного героя. Он так же, как царевич, хочет разбудить спящую жизнь своего народа. Он так же с мечом в руке прокладывает себе дорогу, перед ним так же лежит дремучий лес невежества, вражды, злобы… Он один должен совмещать в себе все таланты, все знания, все специальности. Он историк и романтик, поэт и учёный, археолог и публицист. Он должен приходить на помощь везде и всюду, он один обязан изобразить целый стройный оркестр и, зачастую не справившись с флейтой, хватается за колотушку турецкого барабана.

…Когда он погружается в исторические воспоминания, в отдалённое седое прошлое – его беспрестанно зовёт к себе живая действительность, и он немедленно обязан вступить в кипучую злобу дня. Вечером он думает о настоящем своей Родины, а засыпая – мечтает о её будущем… Громадная сеть тяжёлых обид, горечи и ядовитых упрёков – вот жизнь первого журналиста. Он должен нести насмешки за бездарность своего народа, он должен гореть от стыда за его недостатки, приходить в отчаяние от его непробудного сна. Он даже не имеет права искать сочувствия у своих же земляков и сородичей. Он один всегда и везде.

Когда общество, для которого он работает, не хочет ничего ни понимать, ни видеть, – журналист обязан чувствовать и видеть за него.

И всё-таки он продолжает мечтать, потому что только одно это даёт ему веру и энергию творить. Он мечтает как влюблённый, как юноша, а его слушает отупелая, чёрствая, вся ушедшая в брюхо мещанская среда… Правда, у него есть утешение: он ни разу не покривил душой, он всегда был честен, он никогда не торговал своими убеждениями. Умирая где-нибудь на распутье, в нищете, всеми покинутый, он будет полон сознания, что не напрасно прошла его жизнь, что не окончательно зарастёт травой та малая, когда-то им самим пройденная тропинка...».