Во всём виновата шуба, или Про «овчарок Полежаева»

После происшествия с псевдодесантником, который ударил журналиста, а теперь еще и местной акции работников сладкой отрасли, на поверхность памяти разноцветными пятнами всплыли обрывки собственного телевизионного прошлого. Не такие же, но навеяло.

...Пальцы леденеют от холодного микрофона, стою на ветру посреди морозного мартовского двора. Напротив — недружелюбная стена голодающих работников подстанции скорой помощи. Оператор стоит в сторонке и ждет моей команды. Я решительно шагаю навстречу колючим взглядам кутающихся в безразмерную униформу людей. Одна дама не выдерживает, вырывается из толпы и, крича, хватает меня за руку с микрофоном: «Мы тут голодаем! А она... она тут... в шубе!» Двое других оттаскивают от меня негодующую коллегу: «Она приехала нам помочь. Мы же сами их пригласили, Галя!» И уже тише: «Может, шубу ей муж купил. Может, он у нее богатый», — предполагает, продолжая отрывать от меня потерявшую контроль женщину.

Честно, мне тогда было страшно. Мы снимали лежащих в холодном помещении на раскладушках женщин и мужчин, объявивших голодовку, потому что им нечем было кормить свои семьи. Им шесть месяцев не платили зарплату. И голодали они уже не первый день. Иначе выразить свой протест врачи, медсестры и водители не могли — они продолжали спасать жизни омичей. Такая работа.

Когда села в машину, меня трясло. Водитель внимательно так посмотрел на меня и попросил прощения за какие-то там неосторожно сказанные когда-то слова в мой адрес. Сюжет писала на коленках всю дорогу до телекомпании.

Дурацкий у меня был тогда вид: полный студийный макияж, обильно залакированная стрижка, но главное — бежевая норковая шуба до пят. Чего уж там — голодающих можно было понять. Тогда меня вполне могли ударить. Могли шубу порвать. Люди были на взводе.

А чего я такая распрекрасная к ним приперлась, спросите вы? Резонно. Это целая история кризисных случайностей.

Накануне грянул кризис 98-ого. Моих многолетних сбережений и подарков бабушек «на книжку» хватило на шубу. Всё — на одну шубу. Из магазина «Утро». До пят. Мама решила, что лучше такое вложение, чем ничего. Я, студентка, не перечила. Так и ходила. В шубе. Красиво, тепло. Другой одежды на холода у меня не было.

Тот морозный день обещал быть просто эфирным — только ведение новостей, никаких выездов на съемки. Но как это обычно бывает на телевидении — срочная новость. Да еще какая — забастовка на городской подстанции скорой помощи! Все уже на съемках. А у меня еще есть время до следующего выпуска. И я одна могу снять этот репортаж, успеть написать его и смонтировать, а потом провести очередной прямой эфир. Приказ — ехать. И да, я побежала искать хоть кого-то из девчонок на телекомпании, чтоб шубу свою выменять на пальто или пуховик. На время съемки голодающих. Ну, слишком уж чувствовался диссонанс между событием и моим цветущим, напомаженным видом. Но в телекомпании остались одни мужики. Причем, ни один по размеру не совпадал с моим субтильным 42-м. Времени — в обрез. Пришлось ехать так и прочувствовать классовую ненависть на своей шкуре. Во всех смыслах.

Но люди не знали, что когда по полгода не выдавали зарплаты на заводах, тогда же не выдавали их на телекомпаниях. Нас было гораздо меньше, чем врачей, учителей, рабочих. Мы были очень молоды, верили в светлые идеалы и как истинные творцы питались эфиром. Ну, или кто-нибудь притаскивал мешок картошки, и мы пекли ее в микроволновке на всю редакцию. На обед. Ели с майонезом. Или заваривали лапшу «Чойс» ( почему-то в Омске была такая, это потом появился «Доширак»). С девчонками скидывались и бежали в ближайший магазин — хватало на кефир и пряники. На весь день, до позднего вечера.

«Овчарки Полежаева», — слышала я вслед, когда стояла на остановках по дороге на работу, в общественном транспорте, в магазине. Меня узнавали, даже когда я этого совсем не хотела. Ну, вы ж знаете: если каждый день по телевизору что-то показывать, то... это просто безоговорочная, бесповоротная слава. Тогда я работала на «12 канале», вела новости и делала репортажи. На улицах молодые шептались, осматривали. Пожилые сразу начинали орать про овчарок, а то и старались толкнуть. И было страшно. Но охрану никто не приставлял. Всегда находился кто-то добрый, кто вступался. И перепалка, порожденная «информационной войной» между мэром Валерием Рощупкиным и губернатором Леонидом Полежаевым, продолжалась без моего в ней немого участия.

А репортаж получился. Со стендапом в шубе. И зарплату тогда работникам подстанции выплатили. Губернатор распорядился. А руководил городским здравоохранением тогда, да, Андрей Стороженко.

Так и работали. Пока не осознали эфемерности навязанных идеалов и не отправились на поиски других. Идеалов, телекомпаний и зарплат.

Чудесная норковая шуба вместе со мной побывала еще не в одном переплёте. Конечно, ей на смену пришли другие. Модные, новые. Но без историй. Как тот зонтик Бараша в «Смешариках». А эта задубевшая от времени шкурка — просто кладезь воспоминаний. По сей день висит где-то в кладовке у родителей.