Девять дней одного года

На втором году службы в армии я впервые приболел. Ничего страшного: ангина, но с высокой температурой. Я держался до последнего. Дело в том, что в Советской армии существовала всеобъемлющая презумпция виновности в тех случаях, когда солдат объявлял о своем недомогании и желании посетить санчасть. В ста процентах случаях первой реакцией старшины был громкий вопль: «А-а-а! Симулянт!! Сачкануть решил! Ну я тебя сейчас, бл…, вылечу! Я тебя вылечу!» От испуга и страха у молоденького солдата сразу все симптомы затихали, и он отказывался от своего заявления о болезни. А тот, кто все же настаивал, сильно рисковал: из санчасти он должен был принести справку от врача с серьезным диагнозом, иначе расправа была лютой. А чтоб другим было неповадно сказываться больными.

Вот потому я и держался молча с температурой в 39 с лишним. Но на утреннем осмотре сам старшина вдруг внимательно посмотрел на меня и коротко бросил дежурному по роте: «Минжуренко в санчасть» — «Есть».

1

На палубу вышел, сознанья уж нет, в глазах у меня помутилось… Нет, не так уж сильно, но покачивало… Едва добрел до санчасти.

И тут надо отвлечься и поместить новеллу в новелле. О нашем докторе. Он был начальником санчасти и единственным в полку военврачом. Парень закончил 2-ой Московский мед и почему-то сам согласился пойти в армию. Наверное, думал щеголять в городах в военном мундире. А нет. Не повезло. Попал в наши славные Ракетные войска стратегического назначения, которые по тем временам прятали в самых непроходимых лесах Сибири. От нашей площадки в любую сторону на сорок верст не было даже сел. До Томска — 80 км, да и туда офицеров не отпускали, только по особым уважительным причинам по письменному заявлению.

Опечалившись таким поворотом судьбы, старший лейтенант начал рваться из армии. Сначала пробовал по-хорошему: писал прошения, рапорты — нет, не отпускают. Нет дураков ему на замену ехать.
Тогда он стал вырываться по-плохому: нарушал дисциплину, грубил начальству, специально попадался на глаза начштаба пьяным и т.п. Не помогало. Не выгоняют.

Однажды я оказался случайным свидетелем его очередной попытки освободиться от службы. К нам в полк приехала из Омска проверка из штаба корпуса (тогда еще здесь была не 33-я ракетная армия). Принимали у офицеров зачеты по всем дисциплинам, включая строевую. Доктор на проверку демонстративно не явился. Но его тогда вытащили и привели отдельно уже одного.

И вот я иду вдоль плаца, а на нем солидный полковник мордует нашего врача. Хотя, кто кого мордует? Я остановился и наблюдаю из-за кустика. Старший лейтенант марширует по команде полковника нарочито неправильно: у него левая рука идет вперед вместе с левой ногой, а правая с правой (так противоестественно попробуйте походить, не получится). Полковник кряхтит, но терпит. Отдает команды: «Напра-во!» Врач замирает на секунду, тормозит: тело инстинктивно хочет повернуться направо и дергается в этом направлении, но он смиряет этот порыв и… поворачивается налево. Затем все тоже с командой «налево». Издевается гад. Мне смешно.
Полковник орет: «Кру-гом!» По этой команде надо повернуться на 180 градусов и идти обратно, но старший лейтенант проворачивается на все 360 и марширует в прежнем направлении. Я давлюсь со смеху. Наконец полковник устал: «Ко мне!» Врач вразвалочку подходит, ухмыляется. Полковник поднимает планшет, что-то туда пишет и злорадно объявляет: «Зачет!»

В дальнейшем доктор уже по-настоящему запил. Втянулся. На службе появлялся редко и всегда пьяным.

И вот я захожу в санчасть, а там сидит старшина срочной службы, фельдшер по образованию. Смерил мне температуру — под сорок:

— Слушай, тебя надо госпитализировать, но без военврача я это не имею права сделать.

— А где доктор?

— А черт его знает. Он здесь не каждый день бывает.

И тут он вспомнил, воскликнув: «Я ж его недавно в окно видел: он в штаб заходил. Может ты его там перехватишь». А это было напротив. Я вышел, мне уже и правда поплохело.

Захожу в штаб, а он прямо в коридорчике мне навстречу и мимо на выход. Я успел ему крикнуть: «Товарищ старший лейтенант! Я к вам!» Он остановился, посмотрел на меня мутными глазами, перегаром от него разило прилично. «Старшина говорит, что без вас он не может меня госпитализировать». Доктор дотронулся до моего лба — профессионализм-то не пропьешь — всё понял. «Скажи старшине — пусть он тебя положит в палату». «Есть!»

Дня за три-четыре я полностью выздоровел. А старшина теперь опять разводит руками: «А я и выписать тебя не могу без приказа врача». А врач не показывается. Но дело здесь обстояло не столько в этом. Просто у нас тут очень хорошая компания подобралась, и старшина уже просто не хотел меня отпускать. Так получилось, что мы — трое больных и сам старшина оказались завзятыми книгочеями, и нам было о чем поговорить длинными зимними вечерами. Мы заваривали чай и подолгу беседовали, спорили, что-то обсуждали. (Спирт не пили, честное слово.) А мой сосед по палате старший сержант связист тот вообще оказался поэтом. Про наши войска он писал:

Какие к черту тут улыбки
Девчонки — губы-лепестки
Ступи на грань одной ошибки
И — континенты на куски.

(Такие слова тогда были актуальны: еще не придумали радиозамки на ракеты, еще не было ядерного чемоданчика, и все боялись случайного несанкционированного запуска. И кстати, многое зависело здесь от связистов, которые 24 часа были на связи с «Очагом»).

К нам никто не заходит, никто не мешает. Мы и расслабились совсем. Кормят тут хорошо: белый хлеб, рисовая каша. За 2-3 часа уберемся в санчасти, наведем марафет до блеска и… свободны. Читаем книги, играем в шахматы, разговариваем, слушаем стихи. Рай земной.
Я уже стал сам проситься в подразделение, но старшина смеется: «Не могу».

Так прошло целых девять дней этой райской жизни.

Но однажды, выйдя из палаты, я носом к носу столкнулся с доктором. Ударило перегаром, он поднял на меня глаза, посмотрел: «А ты что тут делаешь?» Вопрос был весьма резонным: перед ним стоял бодрый бугай, пышущий здоровьем. Не нужно было быть профессионалом, чтобы сразу определить: в санчасти мне не место. Я что-то пробормотал насчет ангины. «Скажи старшине, пусть выпишет» — «Есть».

Старшина на меня аж с кулаками набросился:

— Какого черта ты ему на глаза попался!? Зачем из палаты вышел?

— Так откуда ж я знал, что он придет. Его же неделю не было.

Вот так и закончились мои самые счастливые девять дней за все три года службы.

А вы говорите: болеть плохо. Но истина конкретна: она истинна только в определенном месте, в определенное время, при определенных условиях.

Оригинал в Фейсбуке автора.