Читаешь сегодня статьи Горького, и кровь из глаз почти всегда

Поздний Горький, запертый Сталиным в золотую клетку, во многом формулирует советский дискурс, задает нормативы развития общества и культуры. Статьи, написанные с конца 1920-х и до смерти, читаешь сегодня, и кровь из глаз почти всегда. Вот статья 1934 года «О бойкости», где есть такой довольно комичный пассаж: «Весьма многие литераторы восхищаются словотворчеством Велимира Хлебникова и Андрея Белого, однако не заметно, чтоб кто-нибудь из восхищающихся пользовался лексиконом названных авторов. Я — не поклонник Хлебникова и Белого, на мой взгляд, оба они творили словесный хаос, стремясь выразить только мучительную путаницу своих, узко и обостренно индивидуальных ощущений».

Тут две идеи для советского дискурса. Прежде всего, вопрос о пользе искусства. Искусство обязано быть полезно — таков вердикт советского писателя. Если художник изобретает какой-то язык, его должны использовать люди. Искусство должно давать примеры, как жить, как существовать, должно тянуть человека к несбыточному, к тому, какой жизнь должна быть. Если на языке литератора народ на разговаривает, значит это индивидуальный вымысел. Художник должен научить людей разговаривать на своем языке, иначе он бесполезен. А бесполезного творчества быть не может, полагает Горький.

Вторая идея — условно говоря, музыку сочиняет народ, а мы, композиторы, ее только аранжируем. Поэтому индивидуализм в творчестве исключен, является слабостью художника. Искусство — коллективное сознательное, опирающее на неведомое, неизмеримое коллективное мышление, которое взять не откуда, кроме как из голоса идеологии, партии в данном случае. Изобретается некая абстракция в виде директивной «народной правды», принадлежащей всем и никому, с которой надо сверяться индивидуалисту художнику, чтобы не подменить личным общественное.

Совершенно понятно, что эти идеи пока никак не вытравить из общественного сознания. Они крепко засели газетной строкой.