Омский симфонический порадовал Рахманинова, или Как спустя 126 лет омичи исправили ошибку петербуржцев

Чтобы люди разных профессий активнее приобщались к Мельпомене, Омская филармония призвала на помощь столичного гостя — музыкального критика и журналиста Артёма Варгафтика, Ираклия Андроникова нашего времени. И он, конечно, откликнулся привить высокую культуру бытия. И рассказал удивительную историю: как это бывает трудно — верить в себя, когда всё против тебя и прежде всего ты сам.

1

Публика в переполненном зале была избраннейшая: сплошь из ценителей и знатоков. Уставшие от «скандалов, интриг, расследований», все с нетерпением ждали, когда уже волной накроет музыка, чудесным образом сшитая в единое спасительное полотно.

И зачем нам, спрашивается, «сегодня», про которое лучше сейчас не думать, давайте окунёмся в прошлое, в год 1897-й, когда Рахманинову всего двадцать четыре, Москва носит его на руках и платит фантастические гонорары по пятисот рублей за пьесу или романс. Так не платили даже самому Чайковскому и Антону Григорьевичу Рубинштейну!

Петербургские музыкальные круги заинтригованы. И богатейший лесопромышленник, меценат и музыкальный издатель, по-нашему олигарх, Митрофан Петрович Беляев, основавший в Лейпциге фирму, по нотам которой играют до сих пор, решается на «авантюру» — перекупить молодого композитора.

Для дебюта в Северной Пальмире Сергей Васильевич выбрал Первую симфонию ре минор, которая вот уж как два года лежала у него в столе и ждала своего звёздного часа. Эпиграфом к симфонии Рахманинов избрал библейские слова: «Мне отмщение и аз воздам», смысл коих состоял в неизбежности справедливого возмездия за всё неправедное, совершённое человеком в жизни. То есть главная музыкальная тема произведения – не просто ноты, напоминающие древнерусский распев, а символ божьего гнева и божьего суда.

2

 

И вот 15 марта 1897 года в Большом зале Дворянского собрания состоялся грандиозный… провал.

Одни говорили, что виноват оркестр, который играл как мог. Что был он вовсе не блестящий и состоял из учащихся консерватории и их педагогов. Другие вешали всех собак на дирижёра — тридцатилетнего композитора Глазунова, который, по их мнению, и дирижировать-то не умел. А супруга Рахманинова, Наталья Сатина, написала, что во время исполнения симфонии Александр Константинович был не совсем трезв.

Послушать молодое московское дарование прибыл весь петербургский свет. В зале сидели великий и ужасный Николай Андреевич Римский-Корсаков, «могучекучевец» Владимир Стасов, композитор и пианист Сергей Танеев, киевский дирижёр Виноградский…

Тем чудовищнее для Рахманинова был удар, которым стал провал его симфонии…

Композитор, все 47 минут просидевший на пожарной лестнице Собрания, услышал совсем не то, что ожидал. Временами он просто зажимал уши, чтобы заглушить терзающие его звуки…

Снобистки настроенная публика одарила автора произведения несколькими недоумёнными хлопками и разошлась в гробовом молчании. Язвительная критика не заставила себя ждать.

3

Цезарь Кюи написал, что это не симфония, а десять египетских казней и что если бы в аду была консерватория, то произведение господина Рахманинова привело бы в восторг обитателей ада.

Правда, на фоне дружного хора порицаний прозвучал трезвый и спокойный голос Николая Финдейзена. Он мудро заметил, что сочинение Рахманинова «заключает в себе много прекрасного, нового и даже вдохновенного» и что композитор «ещё раскроет свой талант».

Если верить тем, кто видел оригинальную партитуру, на нотах стояло посвящение — «А.Л.», что значит Анна Ладыженская. Красавица-цыганка, жена старинного друга Рахманинова Пети Ладыженского, которого он много-много раз привозил домой из кабаков пьяным вусмерть, трагическая любовь композитора. После петербургской премьеры оригинальный авторский экземпляр навсегда исчез. Больше Первая симфония при жизни Сергея Васильевича никогда и нигде не исполнялась…

 

Но Омск образца 2023 года – не Петербург 1897-го. Васильев не Глазунов, а Омский симфонический академический – не студенческий оркестр, пусть даже и консерваторский. Буря и натиск, напор и страсть, с которой исполнялось произведение, заслуживает отдельной статьи в музыкальном журнале. Оркестр старался так, что обрывал смычки, и Сергею Васильевичу, я думаю, понравилось бы.

Вот только народ… Нет, он больше не хлопает между частями исполняемого сочинения. Но порой шуршит пакетами, кашляет, скрипит обувкой, роняет железные номерки, которые давно бы уже пора сделать картонными. Сложно маэстро Васильеву с таким народом, но что поделать! Другого-то нет!

4

Тем не менее, именно этот народ кричал: «Браво!» так, что на небесах даже глухой Бетховен услышал и, наверняка, окликнул коллегу: «Серёженька, это вас!».

Ну, чтобы Рахманинов хотя бы спустя век с четвертью после той неудачной премьеры порадовался…